Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

поселке некому было оценить архитектурные достоинства храма и его художественные сокровища. Еще в 1919 году, отвечая на запрос из Владимира, отдел народного образования Гусевского совета рабочих депутатов сообщал, «что никаких предметов, имеющих художественно-историческое значение на Гусю нет»[910]. К счастью, Губмузей посмотрел на это иначе, определив васнецовские шедевры к вывозу. Для осуществления операции понадобились услуги сидельца Владимирского централа художника Модорова. Об этом впервые рассказала его дочь в интервью журналистке и писательнице Татьяне Дашкевич[911].

Общий вид реставрационной мастерской Ленинградского специализированного управления объединения «Росмонументискусство». Реставраторы, члены Художественного совета у полотна В. М. Васнецова «Страшный суд». 1982. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Всегда считалось, что вещи Васнецова бытовали в интерьерах Георгиевского собора в виде обрамленных картин. Если это было бы так, непонятно, зачем потребовался художник с опытом реставратора, – чтобы просто снять их с гвоздя? Кроме того, от Марианны Модоровой-Потаповой известно, что ее отцу помогали брат Иосиф[912] и Василий Овчинников, а вероятнее всего, кто-то еще из мстерян, т. е. целая бригада. Источник говорит не о картинах, а о фресках Васнецова: «Братья срезали фрески со стен, загрунтовывали и закатывали их так, чтобы не было ни малейшего просвета. Это очень сложная техника, она называется „куколка“»[913]. Видимо, композиции, написанные маслом на холсте, были приклеены на поверхность стен и выглядели как фрески, выполненные по штукатурке[914]. Для бережного демонтажа действительно требовались специалисты. Нужно было не только снять изображения, но и освободить обратную сторону холста от клеящего состава, чтобы затем подготовить к транспортировке. Все это происходило в ноябре – декабре, в самых неблагоприятных погодных условиях, вначале под конвоем, а потом уже без присмотра часового, под честное слово. Модоров свою работу делал безденежно. В соответствующих расходах Губмузея указаны только те, что пошли на «повеску картин, привезенных с Гуся Хрустального»[915]. Как вспоминала Марианна Федоровна, бригаду отца поощряли «натурой»: графинами и стаканами Хрустального завода[916]. Впрочем, главной наградой для мстерян стала сама миссия спасения. Модоров впервые воочию увидел эти произведения любимого им Васнецова[917], и, конечно, они должны были произвести на него и его мстёрских товарищей сильное впечатление. Недаром, когда «Страшный суд» экспонировался в Москве в 1905 году, критик П. П. Гнедич написал о нем: «Впечатление ошеломляющее… Тут и великие итальянцы, и упадочники, и Византия, а главное – наши старые, московского письма иконы»[918].

Бригада Модорова выполнила возложенную на нее задачу не без потерь. В музейном отчете говорилось, что «при снятии картин на сгибах краска местами отстала, а картина Страшного суда в левом нижнем углу, от края, была надорвана вверх на ¾ метра»[919]. Впоследствии картины Васнецова, спасенные Модоровым, пережили немало мытарств. Больше всего пострадал «Страшный суд». Когда в 1983 году завершилась четырехлетняя реставрация гигантского холста, публикации, выходившие по этому поводу, связывали ее сложность с небрежным и неумелым демонтажом, произведенным анонимными исполнителями. Музейные работники и реставраторы почему-то полагали, что картина, привезенная во Владимир из Гусь-Хрустального, неподвижно лежала с начала 1920-х годов и предстала их взору в том самом виде, в каком была снята со стены Георгиевского собора. Между тем есть архивный документ, отчет заведующего Владимирским областным музеем Ф. Я. Селезнёва отделу по делам музеев Главнауки Наркомпроса 1926 года[920], который свидетельствует об использовании всех без исключения васнецовских работ в экспозиции: «Картины эти развешаны в церковном отделе музея и хранятся в условиях вполне нормальных»[921]. Далее заведующий сообщает, что «в будущем году (летом) планируется заделка всех повреждений», отмеченных ранее в акте приемки, и это, по его словам, «не вызовет особых затруднений»[922]. То есть васнецовская живопись была доставлена из Гусь-Хрустального в состоянии достаточно хорошем для демонстрации посетителям, а в грядущей ее реставрации владимирцы не видели никаких трудностей. Проблемы начались позже, буквально в следующем году, когда, вероятно, во исполнение замысла картины изъяли из экспозиции и, свернув кое-как, оставили лежать частью в Дмитриевском, а частью в Успенском соборах. В этом положении их застали молодые московские художники, сообщившие М. В. Нестерову, что произведения Васнецова «валяются» во Владимире в малоподходящих условиях. Нестеров попытался с помощью Нерадовского пристроить шедевры в Русский музей[923], но тщетно[924]. С того момента и начался процесс основных разрушений, с которыми в конце ХХ века столкнулись ленинградские реставраторы, ценой больших усилий возвратившие «Страшный суд» отечественной культуре[925]. Вероятно, наибольший ущерб картине нанесло почти двадцатилетнее хранение в Георгиевском приделе Успенского собора.

По воспоминаниям Марианны Модоровой[926], отец гордился причастностью к спасению васнецовских полотен, но рассказывал об этом только в кругу близких – в 1920–1950-е годы участие, которое он принял в судьбе религиозной живописи, не делало чести советскому художнику.

Работая в Гусь-Хрустальном, Модоров не мог не почувствовать, как уголовное дело против него начинает разваливаться. Во Владимире его освободили под подписку. Конечно, он надеялся на полное восстановление справедливости и возвращение в родную Мстёру. Инспектор Наркомпроса Чаплиев к началу декабря закончил свое расследование. В итоговом докладе о школе-коммуне он резюмировал следующее: «В школе имеются все материальные возможности, а также и среда для того, чтобы поставить ее опытно-показательной с художественным уклоном, почему всецело поддерживаю стремление в этом направлении. Было бы большой ошибкой закрыть школу, не попытавшись провести реорганизацию. Местные власти не в состоянии ее содержать, потому необходимо оставить ее в ведении НКП, параллельно установить участие в руководстве и содержании школы со стороны Губоно, тем самым связав ее с Владимирской губернией. Подбор детей в общем соответствует цели школы. Должен сказать, учащиеся настроены вполне коммунистически»[927]. В отношении Модорова неожиданно был сделан вывод, слабо связанный с оценкой его детища. Согласно заключению Чаплиева, заведующего как «не имеющего достаточной педагогической подготовки» не стоило возвращать к управлению учебным заведением, основателем которого он являлся[928].

Свадьба Федора Модорова и Валентины Кондрашёвой. Фото. Июль 1922. Из собрания А.Ф. Модорова

Путь домой оказался отрезан. Вялотекущее следствие приковало Модорова к Владимиру. Он начал искать себе новое место в губернском городе. Тут пришла пора заметить, что Модоров уже полгода как был женатым человеком: летом 1922 года Валентина Кондрашёва стала его женой[929], [930]. В начале февраля 1923-го к ним во Владимир переехал Иосиф Модоров, попросивший в Мстёре расчета[931]. Еще раньше коммуну покинул Калачёв. Он получил приглашение от дочери Л. Н. Толстого поработать в Ясной Поляне[932]. В истории «сельской академии» завершалась целая эпоха…[933]

Мимолетное воспоминание владимирского журналиста и комсомольского поэта Сергея Дмитриевич Виноградоваo, [934], сотрудничавшего в начале 1920-х в местной газете «Призыв», сохранило образ Федора