Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

заставить школы и мастерские зарабатывать себе на жизнь. Новая инициатива Москвы развивалась на фоне окончательно заблудившейся линии возрождения художественной промышленности. Намеченная Розановой и продолженная Аверинцевым в тесной связи с построением системы образования, она потерялась в бесконечной смене вех, борьбе ведомств и кадровой свистопляске. Вместо ожидаемой помощи государства отрасль оказалась на положении Золушки. Бюджет страны кардинально сокращал расходы, поощряя хозрасчет, предпринимательство даже в тех областях, которые не могли существовать без поддержки государства.

В феврале мстеряне получили указание представить проект функционирования своих учебных заведений в условиях самоснабжения[885]. Предполагалось, что таким образом львиную долю средств они смогут добыть сами. Одной рукой Модоров выполнял директиву руководства, а другой писал пояснительную записку к проекту, призванную объяснить, почему он невыполним. «С момента начала своего существования (с декабря 1918 года) и по сие время, – говорилось в документе, – мастерские были заняты исключительно учебной деятельностью. В течение трех последних лет шла беспрерывно организационная работа по расширению их и улучшению оборудования, и лишь с января 1922 года, с переходом во вновь отремонтированное здание, отделы техникума получили возможность достаточно сносного существования как учебные лаборатории художественно-промышленных специальностей. <…> Постановление Совета опытных учреждений Наркомпроса застает нас в тот момент, когда мы лишь собирались закрепить свои трехлетние завоевания и ценные достижения (признанные и комиссией по обследованию) и вступить в полосу нормальной, здоровой школьной обстановки»[886]. Модоров пытался убедить московских чиновников, что превратить учебное заведение в маленькую фабрику быстро и без целенаправленной материальной поддержки невозможно. Вместе с тем, понимая, что плетью обуха не перешибешь, он начал готовиться к жизни на принципах самоснабжения. Сметы каждого отдела мастерских дают представление о той номенклатуре изделий, которая казалась Модорову реалистичной при развертывании товарного производства. Называются театральные декорации, верхняя одежда, дамское белье, шапочки, сумочки, декоративная вышивка, металлическая посуда, салфетницы, зеркала, полочки, табачницы, ручки для зонтов и тростей, кнопки для обуви, брошки и заколки, котлы, сковороды, печные дверцы, колуны, шестерни для молотилок…[887]

Слабым местом Мстёрских мастерских с самого начала и на протяжении всех трех лет оставался столярный отдел. Это объяснялось главным образом тем, что туда никак не удавалось найти руководителя. Методическую помощь художников Наркомпроса при отсутствии системной работы не к чему было приложить. Между тем лесной мстёрский край изобиловал сырьем и умелыми руками плотников, столяров, резчиков. В момент, когда мастерские поставили перед необходимостью подчинить учебные функции производственным, Модоров увидел в деревообработке свой ближайший ресурс, замыслив построить ни много ни мало лесопильный завод. Желая организовать дело широко и правильно, он обратился за помощью к специалисту ВХУТЕМАСа Балтазару Томсонуo. Томсон был не художником, а инженером, профессором машиноведения деревообделочного факультета и его деканом. В самом конце октября 1922 года он приехал в Мстёру, чтобы все осмотреть на месте. Увиденное произвело на него такое впечатление, что он не ограничился рекомендациями, которые ожидал от него Модоров, а отправил в Наркомпрос пространную докладную записку. В ней он отдавал должное Модорову как «первоклассному администратору» и выражал уверенность, что Мстёрский техникум будет естественным и лучшим поставщиком студентов для ВХУТЕМАСа. «У меня создалось впечатление, – писал Томсон, – что я видел и имел честь принимать живое участие в чем-то выдающемся и в своем роде первом во всем мире»[888].

Эти слова были написаны за два дня до события, которое открыло в истории Мстёрской коммуны период тяжелых испытаний, а в жизни ее создателя знаменовало судьбоносный зигзаг. Наркомпрос, убедившись в возможностях мстерского коллектива и оценив запас прочности его материальной базы, решил расширить источники комплектования коммуны за счет беспризорников, главным образом из так называемого Зачмона – бывшего московского Зачатьевского монастыря, превращенного в спецприемник Отдела правовой охраны НКП. Туда свозились из разных мест дети-правонарушители. Изрядную долю среди них составляли те, кому было от 14 до 20 лет и кого уже трудно было назвать детьми. Тем не менее приемно-распределительный пункт получил невинное название – Детский городок. Сами сотрудники Наркомата просвещения называли его «филиальным отделением Смоленского рынка со всеми ужасами ночлежки и приюта»[889]. Стоит сказать о нем несколько подробней языком документа того времени: «Сумбурная, нелепая организация, <где> свыше полутораста детей, мальчики и девочки, дошкольники и юноши жили запертые… ожидая изо дня в день перевода куда-то; в этом ожидании проводились многие месяцы в грязи, холоде, полном безделье и запущенности. Спали на двухспальных кроватях, целые дни лежали на них, плевали, курили, несмотря на запертые ворота, убегали, ежедневно с казенными вещами совершали экскурсии на Смоленский рынок и были грозою всего района»[890].

С осени 1922 года Детский городок начал высылать в Мстёру своих разновозрастных граждан, обладавших суровым опытом уличной и криминальной жизни. При этом обязательный критерий наличия художественных способностей выдерживался весьма условно. Пережив первоначальный шок от резкой смены обстановки, вчерашние обитатели вокзалов, рынков и притонов попытались установить в патриархальной Мстёре свои законы. Для этого нужно было сначала разрушить местные правила. Новой реальностью, сменившей еще недавно почти пасторальную атмосферу сотрудничества между учителями и учениками, стали побеги, саботаж, дерзкое, вызывающее поведение, кражи. Теперь на уроках рисования, пока одни старательно следовали советам наставников, другие рвали драгоценную бумагу, протирали ее резинкой до дыр и марали друг другу лица углем… «Присланные по разнарядке Зачмона имели за своими плечами богатое прошлое… Были среди них бродяги, воришки и даже убийцы. Попав во Мстёру, они тут же группировались по земляческому признаку: ашхабадские били пензенских, пензенские отнимали одеяла у вологодских»[891]. На смену порядку, взаимопониманию и творчеству шел хаос.

Пятого ноября, днем, вдруг загорелись мастерские. Пламя быстро распространилось, находя все новую пищу среди дерева, тканей и машинного масла. Пожар перекинулся на котельную, клуб, канцелярию… «Первое наше желание было спасти библиотеку, – писала в дневнике одна из учительниц, – но было слишком поздно: дым не пускал никого в здание… Никто из нас, школьных работников, и не вспомнил про канцелярию, и я лишь только тогда поняла весь ужас положения, когда Федор Александрович, как сумасшедший, метался вокруг пожара и Христом Богом молил спасти отчетные книги. <…> На пожаре было много зрителей, но мало помощников. Все мы работали почти без смены»[892]. Благодаря самоотверженным действиям сотрудников удалось спасти некоторые станки и инструменты. Каким-то чудом обошлось без жертв. В рапорте, написанном в полном смысле по горячим следам, Модоров ощутимо старался успокоить не столько свое начальство, сколько себя самого, словно взвешивая на весах: что погибло и что смогли сохранить[893]. Но, конечно, это стало настоящей катастрофой. Среди главных потерь были силовая установка, мастерские, клуб с двумя роялями и декорациями для