Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

части света. Аналогично, использование в качестве объектов анализа любых других регионов лишь повторяет эту же проблему в меньшем масштабе, поскольку деление на регионы также подразумевает однородность и схожесть поведения их жителей, в то время как границы регионов зачастую произвольны, изменчивы и носят временный характер. Наконец, говоря о нациях, государствах или национальных государствах, мы сталкиваемся с проблемой, присущей современности этих понятий, и, следовательно, неприменимости их к досовременной эпохе, поскольку досовременным государствам явно не хватало культурной однородности и территориальной ограниченности, характерных для современных национальных государств. Наконец, использование термина «общество» также проблематично, поскольку досовременные социальные порядки состояли из высоко стратифицированных и иерархически организованных социальных слоев, которые не представляли собой «общество» в сколько-нибудь значимом социологическом смысле. Кроме того, современное использование понятия «общество» как чего-то, ограниченного границами конкретного национального государства, также небезупречно, поскольку предполагает наличие социальной однородности при фактическом существовании множества пересекающихся горизонтальных и вертикальных социальных сетей. Так, например, если проводить сравнение Индии по состоянию на 354 год до н.э. и Индии сегодняшней, можно ошибочно предположить, что речь идет об одном и том же политическом и культурном образовании, в то время как на самом деле между ними очень мало общего. Если рассматривать Индию как отдельную и самостоятельную цивилизацию, субконтинент, национальное государство, регион или общество, то это приведет к созданию статичного трансисторического образа географического и социального образования, которое на самом деле подвергалось на протяжении своей истории колоссальным трансформациям. Хотя полностью избежать проблемы категориальной эквивалентности довольно сложно[63], крайне важно отказаться от использования культурно-политических эссенциалистских категорий (таких как «Запад» и «Восток» или «европейская цивилизация» и «исламский мир») и вместо этого пытаться проводить анализ в рамках относящихся к своему времени категорий (например, таких как «империя», «город-государство»), применяя при этом менее эссенциалистские универсальные концепции, такие как «социальный и политический порядки», «общность» или «государственный строй»[64].

Цель установления концептуальной ясности заключается не в том, чтобы проявлять чрезмерную педантичность в отношении используемых категорий и терминов, а в том, чтобы избежать проецирования современных концепций и способов мышления на прошлое. Отличительной чертой большинства доиндустриальных государств является то, что, даже когда они имели ярко выраженную цивилизационную и протоидеологическую окраску, например, конфуцианство в Китае эпохи Мин или суннитский ислам в Османской империи, между жителями этих империй практически не существовало межклассового или межстатусного культурного единства. Как справедливо утверждает Джон Холл (John A. Hall, 1985: 30), это были «самозамкнутые государства», в которых элита восседала на вершине в отрыве от многочисленного крестьянства, неспособного проникнуть в социальную структуру империи. У этих двух групп было очень мало общего: «Довольно часто элита не придавала абсолютно никакого значения той сказочной чепухе, в которую верили народные массы. Такая “толерантность” была характерна для большей части китайской и римской имперской истории. В других случаях, например, в латинском христианстве и исламе, наблюдалось огромное различие между “великой” традицией образованной элиты и “малой” традицией крестьян и скотоводов». Таким образом, характерной чертой почти всех аграрных империй является отсутствие общего нормативного универсума, то есть отсутствие единства «общества», «нации» или «цивилизации».

Китай

Хотя в течение сотен лет большая часть Старого Света разделяла эти структурные особенности, возникновение многополярной системы независимых государств в рамках латинского христианства в конце XII века заложило институциональные основы, которые в конечном итоге стали решающими для установления политического доминирования над остальным миром. Однако в этом сценарии развития не было ничего предопределенного, и более пристальный взгляд на мир XII века позволяет увидеть экономическое и технологическое превосходство наиболее развитых государств Азии над европейскими аналогами. Китайская империя является не только родиной таких важных открытий, как прядильная машина с водяным приводом, астрономические часы, компас, порох, лук, железный плуг, чугунная пушка, тачка и бумага, но и пионером урбанизации, поскольку на протяжении почти двух тысяч лет здесь насчитывалось больше городов с населением более 10 000 человек, чем в любой другой части света (Jones, 1987: 165). Более того, императорский Китай имел прекрасные предпосылки для раннего скачка в индустриальную эпоху, поскольку его технологии, масштабы производства (в частности, текстиля), масштабы торгового обмена и развитие кредита «свидетельствовали о том, что его доиндустриальная экономика, была, по крайней мере, не менее динамичной, чем современная европейская» (McNeill, 1982: 24–62; Darwin, 2008: 13).

После того как атаки кочевых монгольских захватчиков со стороны северной и западной границ были отбиты, императоры возглавили стабильное, экономически мощное и процветающее государство, которое уже «в XIV веке оказалось в одном шаге от индустриализации» (Jones, 1987: 160). Такая процветающая империя могла себе позволить отправлять крупные флотилии морских исследователей вплоть до Джидды, берегов Восточной Африки и Камчатки. Под командованием евнуха-адмирала Чжэна Хэ семь армад джонок, состоящих из 62 судов, на борту которых находились 37 000 солдат, отправились на исследование мира. Это произошло в начале XV века, то есть гораздо раньше и в гораздо большем масштабе, чем любое из ранних европейских путешествий-открытий. Китайская империя также являлась мощной военной державой, поскольку в значительной степени зависела от своей армии, противостоящей постоянным набегам захватчиков с севера и запада. В XI веке Китайская империя имела самые большие в мире армию и флот, которые насчитывали около миллиона солдат и 52 000 моряков, управлявших сотнями крупных кораблей. Не удивительно, что на содержание столь огромных военных ресурсов династия Сун в 1060-х годах тратила 80 % всех государственных доходов (McNeill, 1982: 40–2).

Однако, поскольку военная мощь также зависит от способности общества кормить, одевать и вооружать огромное количество солдат, слабостью императорской власти была ее неспособность успешно собирать налоги для оплаты значительных военных расходов. В досовременном мире, где инфраструктурные возможности государств слабы и неразвиты, сбор налогов может осуществляться только косвенно, через местных сановников. Несмотря на то, что в Китайской империи существовала основанная на системе «мандаринской» государственной службы и построенная на конфуцианских принципах сложная бюрократическая машина, ее организация была слишком сложной, слишком ограниченной и слишком дорогостоящей, чтобы обеспечить правителей надежным фискальным аппаратом. Для поступления на государственную службу и, соответственно, попадания в члены избранного ученого сословия нужно было сдать чрезвычайно сложные экзамены, что требовало многолетней подготовки. Соответственно, как справедливо отмечает Холл (Hall, 1988: 21), «мандаринов никогда не было достаточно для формирования эффективного правящего класса. Первый император династии Мин в 1371 году стремился ограничить штат государственных служащих, допуская, что число состоящих на ней мандаринов не должно превышать 5488 человек, а к XVI веку во всей империи их было лишь около 20 400. Если воспользоваться терминологией Манна (Mann, 1986), несмотря