Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

ей приходилось полагаться на добровольцев; в ходе кампании лорда Китченера удалось набрать 2,5 миллиона добровольцев (Herwig и др., 2003: 484). Отправка на фронт такого огромного количества мужчин принуждала оставшуюся часть общества пройти через аналогичный процесс реорганизации и мобилизации, направленный на обеспечение военных нужд. Производство оружия и других предметов военного назначения требовало задействования массового производства и огромных трудовых ресурсов, непрерывного технологического развития и эффективных транспортных перевозок. Все это напрямую зависело от индустриального потенциала воюющих государств. Кроме того, военное производство опиралось на использование систем массовых коммуникаций, широкую пропаганду и централизованную организацию, способную координировать такие большие и сложные социальные системы.

Первая мировая война являлась индустриальной, но одновременно это была и первая тотальная война, которая потребовала масштабной мобилизации целых обществ на обеспечение военных нужд. Это был первый крупномасштабный насильственный конфликт, который опирался на самые передовые организационные, технологические и идеологические средства для объединения военного и гражданского секторов, разрушая различия между комбатантами и некомбатантами, между теми, кто находился на передовой, и теми, кто поддерживал их в тылу, и в конечном счете между общественной и индивидуальной сферами. Участие в военных действиях стало главной задачей для всех членов общества, независимо от их индивидуальной воли. Власть государства резко возросла, поскольку оно взяло на себя контроль над экономикой, политической и социальной жизнью. Это способствовало подавлению борьбы между капиталом и трудом. Государство проецировало идеологический образ единой, не разделенной по классовым, половым и возрастным признакам сплоченной нации, противостоящей жестокому противнику. То, что начиналось как геополитический конфликт за перераспределение баланса сил, трансформировалось в идеологическую схватку за сохранение человеческой души. В то время как британские и французские СМИ изображали Германию безжалостной, дикой в своем милитаризме и стремящейся уничтожить все достижения цивилизации, немецкая пропагандистская машина интерпретировала войну в терминах борьбы «за сохранение уникальной культуры против славянского варварства, с одной стороны, и фривольности и декаданса французской цивилизации, а также материализма англосаксов, с другой» (Howard, 2002: 40). По мере эскалации войны и беспрецедентного роста числа человеческих жертв идеологический конфликт становился все ожесточеннее. Огромное количество потерь порождало чувство моральной ответственности за принесенные жертвы, которое могло быть искуплено только окончательной победой на поле боя, поскольку заключение мира без окончательной победы сделало бы состоявшееся самопожертвование бессмысленным. Война усилила уже идущие процессы центробежной идеологизации: национализм стал доминирующей дискурсивной основой для большинства населения. Масштабы и интенсивность войны породили культ павшего солдата, который романтизировал и прославлял смерть на поле боя как священное публичное проявление мужества и событие национальной важности, а также «прелюдию к последующему воскрешению», что противопоставлялось обычной, даже трусливой, мирской и абсолютно рядовой смерти, не имеющей никакого значения. Военные кладбища стали местом паломничества, поскольку чествование погибших на войне было направлено на то, чтобы «сделать прошлое [и настоящее], неприемлемое по своей сути, приемлемым, важным не только для утешения боли утрат, но прежде всего для оправдания нации, во имя которой велась война» (Mosse, 1991: 7). Итогом этой войны стали 13 миллионов погибших и более 20 миллионов раненых (Herwig и др., 2003: 511). Четыре года ужасной, разрушительной войны не только не привели к устранению ее причин, но и, напротив, создали новые структурные проблемы, которые в конечном итоге переросли в новую мировую войну.

Вторая мировая война, безусловно, остается самым масштабным и жестоким военным конфликтом, когда-либо происходившим на нашей планете, в результате которого погибло 55 миллионов человек (Overy, 2005: 138). Она опиралась на высокоразвитые инфраструктурные мощности государств, которые были способны пронизывать все социальные слои и мобилизовать целые общества на войну в невиданных ранее масштабах и темпах. Как отмечает Овери (Overy, 2005: 154), «Крупнейшие воюющие страны мобилизовали от половины до двух третей своей промышленной рабочей силы и направили на ведение войны до трех четвертей своего национального продукта». Одной из причин войны стала жесткая научно-техническая конкуренция, резко ускорившая темпы научных открытий и массового применения новых технологий в производстве вооружений, а следовательно, и в других сферах жизни. Кроме того, этот беспрецедентный по своему размаху макроуровневый конфликт требовал чрезвычайно мощной и сложной социальной организации, способной координировать и интегрировать самые разные слои общества и государства в хорошо смазанную военную машину. Чтобы мобилизовать и контролировать все человеческие и материальные ресурсы, государства в значительной степени внедрили в экономику принудительное военно-командное планирование. Прежде всего, это была война бескомпромиссных идеологических проектов, в которой национал-социализм, научный расизм и фашизм противопоставлялись либеральной полиархии и государственному социализму. Если нацистская Германия и ее союзники стремились создать тысячелетний рейх, в котором арийцы будут править, славяне – обеспечивать рабский труд, а евреи и многие другие будут истреблены, то Советский Союз, в свою очередь, стремился продемонстрировать превосходство рабочего государства, которое в конечном итоге приведет к краху мирового капитализма и распространению коммунистических революций по всему миру. Горстка западных полиархий, возглавляемых Великобританией, США и остатками Французской империи, не желала воевать и была в первую очередь заинтересована в либерализации торговли и умеренном распространении либеральных принципов, которые способствовали бы сохранению мира на международной арене, что наглядно продемонстрировали политика умиротворения 1930-х годов и так называемая фальшивая война 1940 года[62]. Однако, как только насилие было развязано, ни одна из сторон уже не проявляла сдержанности.

Если жестокость Первой мировой войны являлась исключительной (были нарушены многие действовавшие ранее запреты, например, на преднамеренное уничтожение гражданских экономических объектов, таких как торговые суда и т.п.), то Вторая мировая война не оставила практически никаких табу. Целые города подвергались ковровым бомбардировкам, и не делалось никаких существенных различий между военными и гражданскими лицами, если считалось, что они находятся на стороне противника. Однако, прежде всего, Вторая мировая война навсегда останется в памяти из-за проведения немецким государством политики, направленной на планомерное уничтожение целых групп людей: евреев, славян, цыган, гомосексуалистов и инвалидов. Что отличает геноцид от традиционной резни и массовых убийств, так это идеологическая и организационная современность. Это процесс, при котором монополия современного государства на насилие используется для реализации конкретного проекта идеального общественного устройства, которое в случае нацистской Германии означало построение этнически, физически и гетеросексуально чистого общества. Скорость, эффективность и высокая степень управляемости, которыми сопровождалась реализация так называемого окончательного решения, были обусловлены развитым разделением труда, иерархической постановкой задач и инструментальной рациональностью – то есть наличием всех отличительных черт современной социальной организации. Как утверждает Бауман (Bauman, 1989: 8), зверства Холокоста были осуществлены путем превращения процесса в бюрократическую рутину, в рамках которой дисциплина заменяла моральную ответственность. Концентрационные лагеря функционировали по тому же принципу, что и современная фабричная система, только «в качестве