Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

достижению единой военной цели и не могло использовать настолько изощренные механизмы для идеологического обоснования такой цели.

Заключение

В отношениях современности с войной и насилием есть нечто глубоко тревожное. Хотя наша эпоха, как и все предыдущие, номинально презирает любое использование насилия, она вместе с тем породила больше кровопролития и разрушений, чем все предыдущие исторические периоды вместе взятые. Это не значит, что современные индивиды более жестоки, чем их предки; напротив, именно потому, что современные люди не терпят индивидуальных актов насилия, они прибегают к авторитету внешнего, принудительного арбитра – национального государства. Однако сам факт передачи индивидуального или группового права на насилие в монопольное распоряжение социальной организации в обмен на долгосрочную безопасность создает ситуацию, когда такие организации постепенно накапливают все больший объем принудительной власти, которая в конечном итоге может быть использована и используется против нас и других людей. Иными словами, масштабные социальные организации, такие как национальные государства, становятся одновременно и сферой индивидуальной свободы, и местом коллективного заключения: чтобы защитить свой дом и/или свою жизнь, мы либо сами становимся убийцами на службе у государства (через призыв на войну), либо прямо или косвенно оправдываем такие убийства (через идеологическую легитимизацию). Таким образом, пытаясь обойти вечный онтологический диссонанс, современные люди оказываются в парадоксальной ситуации, когда они сами же и усиливают источники этого диссонанса: идеологии и социальные организации. Чтобы делегитимизировать убийства и разрушения, совершаемые укрепленными идеологическими дискурсами социальными организациями, современные люди ссылаются на другие идеологии и требуют противодействия от имени других организаций. Несмотря на то, что, являясь продуктами человеческой деятельности, они могут быть преобразованы или, возможно, даже уничтожены, социальные организации и идеологии остаются непобедимыми именно из-за невозможности разорвать этот однажды созданный порочный круг.

Хотя исторические истоки такой структурной ловушки восходят к государствам Месопотамии и Египта, именно на европейском континенте кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация превратились в полноценные и хорошо различимые процессы. Чтобы понять, почему это так, необходимо разобраться, какую роль войны и насилие сыграли в социальном развитии других частей света.

5. Социальная география военных действий

Введение

Резкий экономический подъем европейских государств в последние несколько столетий и их почти абсолютное глобальное политическое доминирование в XIX и начале XX века часто называют «европейским чудом» (Jones, 1987). Хотя исторические социологи в целом согласны с тем, что после длительного отставания Европа внезапно вырвалась вперед, обогнав Азию и другие части света, но по поводу того, когда, как и почему это произошло, единого мнения не существует. Отвечая на вопросы о природе этого экономического феномена, исследователи разделились на два основных лагеря, которые для простоты можно обозначить как «европеистский» и «неевропеистский». Европеисты (Hall, 1985; Mann, 1986; Jones, 1987; Gellner, 1988a) утверждают, что фундаментальный прорыв к современности произошел в доиндустриальной Западной Европе и был глубоко укоренен в уникальном географическом, демографическом, экологическом и геополитическом положении этого континента. В отличие от них, неевропеисты (Pomeranz, 2000; Goldstone, 2002; Hobson, 2004; Darwin, 2008) считают, что обсуждаемый подъем случился гораздо позже (в XIX веке), и связывают его в первую очередь с зарождением промышленной революции, удачным открытием дешевых и богатых запасов угля в Великобритании, а также с возможностью приобретения других необходимых ресурсов в колониях Нового Света. Европеисты подчеркивают внутренние источники произошедшей трансформации, такие как относительно уникальная многополярная система конкурентных государств, которая способствовала росту гражданского общества и, следовательно, ограничивала деспотические полномочия правителей. В отличие от них неевропеисты придают большее значение внешним причинам, таким как эксплуататорский характер европейского империализма и колониализма.

Что представляет особый интерес в этой дискуссии, так это противоположные интерпретации роли войны и военной мощи в становлении европейского господства. В то время как большинство неевропеистов понимают войну через призму ее экономической иррациональности и разрушительности, выводя военный аспект за рамки экономического превосходства, некоторые европеисты (Hall, 1985, 1987; Mann, 1986, 1988, 2007) рассматривают конкуренцию в военной области как движущую силу европейской модернизации. Другими словами, для неевропеистов война – это не более чем инструмент для завоевания территорий, с помощью которого европейские империи пытались получить ресурсы, необходимые для расширения капиталистической и индустриальной экономики, в то время как для европеистов война может иметь как деструктивные, так и конструктивные последствия. Они утверждают, что если в императорском Китае, Индии и исламском мире войны носили паразитический характер и наносили огромный ущерб, то войны в доиндустриальной Европе сыграли, по сути, продуктивную роль в зарождении современности. Они считают, что, в отличие от других ранних цивилизаций, европейское военное соперничество под общей нормативной крышей христианства предотвратило взаимное истребление и одновременно способствовало развитию автономных экономических и политических институтов.

Общая аргументация данной главы, которая следует в русле двух предыдущих глав (главы 3 и 4), ближе к первоначальному предложению европеистов о том, что современность во многом обязана доиндустриальной истории военных действий в Европе. Однако она отличается от версии европеистов в трех аспектах. Во-первых, в данной главе подчеркивается, что война являлась катализатором модернизации не только в Западной Европе, но и за ее пределами. Наиболее наглядно это видно на примере Османской империи, императорской России и Японии, а также экономического подъема США. Во-вторых, представленные аргументы позволяют объединить некоторые утверждения европеистов и неевропеистов в попытке показать, при каких структурных условиях результат войны может быть признан социально разрушительным или продуктивным. Наконец, здесь делается попытка выйти за пределы «континентального детерминизма» и «культурного эссенциализма», которые обычно подразумевают жесткие определения «Запада» и «Востока». Если в двух предыдущих главах основное внимание уделялось западноевропейскому опыту, то идея данной главы заключается в том, чтобы сравнить и сопоставить развитие событий в Западной Европе с тем, что происходило в других частях «старого» и «нового» мира.

Старый Свет

Любое масштабное историко-географическое исследование сталкивается с проблемой выбора конкретных объектов при проведении сравнительного анализа. Стандартной практикой является выбор одной из следующих категорий: цивилизации, континенты, нации, государства, общества или регионы. Однако такой подход представляется весьма сомнительным, неоднозначным и проблематичным. Понятие «цивилизация» подразумевает определенную степень ограниченной однородности и территориальной замкнутости, которая не имеет эмпирического эквивалента, поскольку общественные культуры являются весьма динамичными, изменчивыми и пересекающимися сущностями и практически невозможно точно определить в пространстве или времени конец одной и начало другой цивилизации. Использование континентов в качестве объектов анализа также вызывает определенные опасения, поскольку в этом случае предполагается, что жители одного и того же континента каким-то образом предрасположены к одинаковому образу действий просто в силу факта своего проживания в определенной