Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

людей стояли и таращились вверх, на развешанные повсюду огромные экраны, как будто там крутили сцену из кино.

В магазинах электроники на Бродвее стены из телевизоров показывали то же самое снова и снова – пламя, дым, второй самолет влетает в башню, падающие тела, проваливающиеся колонны стали и пыли, ошеломленные выжившие, покрытые белой жуткой пылью.

На Двадцать Третьей стоял блокпост. Полисмену, охранявшему проход, я объяснил, что ищу своего родственника из университета, и он меня пропустил. На Четырнадцатой полисмен мне ответил, что они не пропускают людей ниже Хьюстона, и никого ниже Канала. Без исключений. Там запах был куда сильнее, будто горят сахар и дрова, а горький дым прилипал к зубам как песок. В небе над домами возвышалась гора дыма. Он шевелился и казался почти живым. Злобным. Помню, я вдруг понял, почему гавайцы считают вулканы богами. Меня пробирал кашель, дышать было все труднее. В общем, не было особого смысла идти дальше.

Мне надо было вернуться. Надо было идти домой или к кому-нибудь, как в конце концов поступили многие мои друзья. Но я не хотел. У меня было чувство, будто мне нужно быть ближе к тому, что происходит. И я пошел на запад по Тринадцатой посмотреть, не лучше ли видно с той стороны. На Седьмой Авеню люди шли от центра, некоторые были покрыты белой пылью. И все тревожились, что будут еще нападения, и я слышал разговоры, что у пирса стоят лодки, увозящие людей с острова. Другая женщина сказала, что видела по телевизору, как палестинцы радуются на улицах. И уставилась на меня. «Как в такое можно поверить? – кипела она. – Вот как можно в такое поверить?»

Когда-то на перекрестке Двенадцатой улицы и Седьмой авеню стояла больница, названная в честь Святого Винсента. Хочешь верь, хочешь не верь, но мой отец там работал в первые месяцы, когда сюда приехал. Я увидел перед ней очередь, уходящую далеко за угол, и спросил у какой-то старой женщины, за чем это. «Кровь сдавать», – сказала она.

Кто-то другой спросил, какая у меня группа. Я ответил, что первая отрицательная, и несколько человек сразу сказали, что мне следует встать в очередь. Мне и раньше говорили, что моя кровь годится для переливания, и если я дальше к центру пройти не могу, то хоть что-то могу сделать – сдать кровь.

Передо мной стоял человек, ну, не знаю, лет пятидесяти, что ли, в синей рубашке, с толстыми губами, на щеках бакенбарды. Он уставился на меня, не отводя глаз. Наконец я его спросил, все ли в порядке. «Так ответ, по-моему, ясный, блин, не?». «Ну, я только поинтересовался, отчего вы на меня смотрите». «А вы откуда?» – спросил он, даже не пытаясь скрыть агрессию. «Северный Манхэттен?» – предложил я ответ. Я понимал, о чем он спрашивает. Я уже слышал разошедшийся слух, что за этой жутью стоят мусульмане. Я ощутил это и от женщины на Четырнадцатой улице, и теперь – в том, как некоторые на меня смотрели. Человек с бакенбардами вновь меня спросил, откуда я, и я опять ответил, что приехал с севера Манхэттена. «Ты мусульман? – спросил он. И того, что он увидел в моем лице, когда я заколебался, ему хватило. – Мусульман же?». «Это проблема, сэр?». «Этот гребаный арабский Эйнштейн спрашивает, нет ли тут проблемы! – сказал он, обращаясь уже к публике. Кто-то ему сказал оставить меня в покое. – Не знаю, что ты тут делаешь, но нам твоя вонючая арабская кровь не нужна». Я невольно засмеялся, и он разозлился еще сильнее. «Тебе смешно? Тебе смешно, ебучий ты араб?». «Будьте добры заткнуться, сэр!» – вдруг заорал я, и сам услышал, как это жалко прозвучало, отчего стало только хуже. «А ты мне не указывай, террорист ебучий! – И он добавил фразу, которой я не понимаю до сих пор: – Надо было вас всех перебить, когда возможность была».

Теперь на нас смотрели многие, некоторые подались поближе. Казалось, что многие разделяли его чувства, хотя я слышал и тех, что уговаривали его оставить меня в покое. А он кричал: «Не нужна тут твоя арабская кровь! Никому, блядь, ваша арабская кровь не нужна!»

Помню, он дернулся в мою сторону, и его остановил здоровенный черный парень в армейской кепке. И вот тут я почувствовал на внутренней стороне бедра тепло, посмотрел вниз и увидел расползающееся темное пятно на джинсах. И все, кто смотрели, увидели, как я сам заметил, что обмочился. Меня вдруг затрясло. «Оставьте его», – сказала какая-то женщина. Человек с бакенбардами согнулся пополам, смех его был как хихиканье ведьмы. «Смотрите на этого крутого араба! – крикнул он, показывая пальцем. – Обоссался нахрен!».

Я ничего не сказал. У меня перехватило горло – не знаю, от злости или от страха, смешанных с запахом дыма и пыли. Если бы даже я постарался, я не смог бы выдавить из себя ни звука. Мне хотелось закашлять, но я вместо этого повернулся и пошел прочь, а этот с бакенбардами еще орал мне в спину. А я шел как можно быстрее, мне хотелось бежать, но колени не держали, и было страшно, что я упаду и буду выглядеть еще слабее. На первом же углу я свернул налево, чтобы скрыться из виду.

Я шел и шел. Нога чесалась под мокрым швом, будто под какой-то жуткой щетиной. Подступили слезы, от них заложило нос, я тяжело дышал и кашлял, судорожно вдыхал и выдыхал, не контролируя дыхание. Начались всхлипывания, я остановился и закрыл лицо руками, хотя видел, что никто на меня не смотрит.

Убрав наконец ладони от лица, я увидел, что нахожусь перед комиссионным магазином Армии спасения. В дверях стоял лысеющий мужчина в пасторском воротничке. У него был двойной подбородок и круглые очки, он подошел ко мне с заботливым видом – я снова заплакал. Он дал мне платок – этакий старомодный подшитый квадратный кусочек ткани, – и я вытер слезы. Высморкался. Этот человек положил руку мне на плечо и спросил, не хочу ли я пить.

Мы вошли в его лавку, и он исчез в глубине. Слышно было, как люди слушают радио. Узкий вход в магазин загромождали стойки с вешалками одежды. Мне подумалось, что они сдвинуты слишком плотно, чтобы там можно было что-то отыскать: ряды за рядами линялых платьев и кофт, свитеров, пиджаков, зимних пальто, и под ними всюду навалены груды ношеной обуви. Помню, мне подумалось, что никому из тех, кто был в этих башнях, никогда уже не понадобится одежда, ни эта, ни другая, и мысль эта в тот момент имела для меня какой-то острый смысл, а потом уже нет. По дороге я слышал разговоры на улицах, будто в этот день погибло более пятидесяти тысяч человек.

На проволочной стойке рядом с кассой висели десятки подвесок на продажу. И целый ряд занимали цепочки с крестиками. Не успев подумать, я протянул руку и взял одну. Услышав, что пастор возвращается, я сунул ее в карман. Выпив воду, я поблагодарил его и полез за бумажником, но пастор денег не взял. Я пытался настаивать – он меня не слушал. Я хотел сказать ему про цепочку, но смутился. Не хотелось, чтобы он думал, будто мне нужен Христос. «Да пребудет с вами Бог. С нами со всеми», – сказал он мне вслед.

Я пошел обратно, прочь от центра. Где-то около Тридцать Четвертой я остановился и надел цепочку, и не снимал ее месяца три. С того дня я постоянно думал о том, как я об этом напишу, какую форму