Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

примет рассказ, как вложить детали моих блужданий одиннадцатого сентября в речь персонажа, которую кто-то сможет произнести со сцены. Но так и не написал. И до этого утра вообще никому об этом не рассказывал.

Пока я говорил, Аша молча смотрела на меня, спокойно и выразительно, но когда до нее дошло, что я сделал, что-то изменилось. Кажется, она заставила себя рассмеяться:

– Так ты его украл?

– Я хотел дать ему деньги. Украсть я не пытался.

– Я никогда бы не смогла такого сделать.

– Взять крест?

– Надеть его, – коротко ответила она, и я понял. Мы, как все мусульмане, выросли на рассказах о первых верующих, доблестно перенесших гонения за неотказ от веры. – Помогло? – спросила она.

– Скажем так: у меня не было никаких неприятностей, пока я его не снял. Вот тогда начались неприязненные взгляды и всякое такое, вроде того, что было у больницы.

– Например?

– Ну, послушай, ничего серьезного. Не хочу сейчас…

– Нет, что именно?

– Ну… обычное. Тяжелые взгляды, переспрашивания, старые дамы начинают волноваться, как увидят меня в автобусе или в метро. Ругань про себя, сквозь зубы. На бейсбольном матче какой-то пьяница упорно называл меня Усама. Или случай, когда меня выставили из парка за спор, в который мы влезли… Конечно, ничего похожего на то, с чем вам пришлось иметь дело в Техасе – когда человек входит в здание заправки и расстреливает клерков и все такое прочее… Но у нас тут тоже всякое было. Таксистов выволакивали из машин, люди скакали на улицах. Многие потеряли работу, даже на Уолл-Стрит. В чалме я не ходил, это помогало. И крест тоже помогал. В этом я не сомневаюсь…

– Но потом ты перестал его носить?

– Через какое-то время просто больше не мог видеть себя с ним в зеркале. Когда страх достаточно поутих.

– А зачем ты его сохранил?

– Я не сохранял. Не собирался. Ты его нашла там, куда я его положил, когда снял. Я даже забыл, что он у меня есть.

Она откусила кусок намазанной маслом чапатти.

– Мы покупали флаги, – сказала она, жуя лепешку. – Большие, маленькие. Пакистанцы Хьюстона с ума посходили с этими флагами. Один папин друг расхаживал с воткнутым в петлицу древком, а флаг развевался у него под подбородком.

– И мы то же самое де…

Она меня перебила:

– Но никогда не слышала, чтобы кто-нибудь надел крест.

Я не знал, что сказать.

– Так что случилось с твоим двоюродным братом? – спросила она.

Теперь пришла моя очередь деланно засмеяться. Я понимал, что показал слабость, и хотел найти хоть какой-то способ выглядеть сильным.

– Затосковал по пакистанской еде и поехал погостить к тетке в Тарритаун. Он должен был вернуться в город утром, но не успел на поезд. Я шатался по зоне боев, пока он весело ел нашту из паратаса и суджи-халву.

– Может, не весело все-таки?

– Ну да, нет. Конечно. Я просто хотел сказать… если бы ты его знала…

Она ничего веселого в этом не видела.

– Ты так и не вернулся заплатить за крест?

– Нет. – Тут я внезапно загорелся идеей: – Может, мы могли бы вместе…

Она промолчала, решительно отойдя от темы. И не могу сказать, чтобы я не понимал причины этого отхода. Я сам уже давно избегал возвращений к этой страшной тоске, избегал любых напоминаний о том отвратительном состоянии, в которое мы попали, оказавшись в великих американских трагедиях и подозреваемыми, и жертвами. По очень, очень многим причинам мы провели значительную часть нашей жизни, желая быть белыми, – и здесь я проиллюстрировал худшие из этих причин. Аша взяла свой телефон и пошла на диван читать сообщение – я так понимаю, от Блейка. Я встал и подошел к окну, посидеть на подоконнике и покурить. Утренний свет не изменился, был так же ясен и сер, но уюта в нем уже не было никакого. Я закурил, набрал беспокойного утешения в легкие. У меня за спиной пальцы Аши постукивали по экрану телефона. Я слушал, как она пишет, и понимал, что только что сделал ошибку, от последствий которой мы вряд ли оправимся.

* * *

Сомневаюсь, чтобы Аша хоть в какой-то момент серьезно рассматривала возможность нашего совместного будущего, но если такое было, если она тоже, подобно мне, мечтательно представляла себе, каково было бы нам пожениться и завести детей, то вряд ли продолжала это делать после нашего разговора. Наши отношения продержались еще два месяца, в течение которых моя к ней привязанность крепчала, а ее ко мне слабела точно в обратной пропорции. Я избавлю вас от описания моих нарастающих сомнений, эпизодов ревности к Блейку, унизительных эректильных сбоев, потоков ночных слез и излияний. Я купил обручальное кольцо с практически чистым брильянтом в полтора карата и попросил Ашу выйти за меня замуж. Дважды попросил. Частично это явное отчаяние (и наверняка я знал это даже тогда) было результатом угасания моей матери. Да, она медленно умирала, но я редко плакал возле ее одра. Тогда мои дни были окрашены нечестивой надеждой, потому что я смотрел на спокойное от морфина лицо матери и видел в мечтах другое, и каждая передышка в медленном распаде моей матери приводила меня в Хьюстон, вопреки нежеланию Аши меня видеть. Ее квартира даже не рассматривалась как вариант, так что я брал номер в отеле – который, я знал, ей нравится, – на другом конце города, переделанный довоенный особняк, далеко за пределами моих средств. Я бронировал номер на две ночи и надеялся, что уговорю ее остаться и позавтракать в номере хотя бы в одну из них.

Финал случился по телефону.

Она рассказала Блейку обо мне, что произвело эффект (как я потом понял – тот, на который она все время надеялась): он тоже сознался в своих изменах, и после примирения со слезами они оба решили прекратить романы на стороне и сосредоточиться на своих отношениях. Она желала мне всего самого лучшего, я чудесный человек и заслуживаю куда большего, чем она может мне дать. Тон был такой, будто она писала все эти слова искренне – или, по крайней мере, хотела писать искренне, – но под этой терпеливой сахариновой интонацией читалось бесстрастие, с которым мне было трудно смириться. Как будто я был просто незавершенным делом, которое надо было закончить, мелочью жизни, которую следовало привести в порядок.

Всего лишь через месяц после нашего разрыва я проснулся в кровати своего детства (той самой, в которой впервые мастурбировал в двенадцать лет и с ужасом видел, как из моего конца извергается молочная жидкость, совершенно неожиданно, и я в убеждении, что безвозвратно выплеснул из себя что-то очень важное, содрал наволочку и попытался собрать эту липкую штуку как можно полнее – на случай, если понадобится для доктора). Теперь я проснулся и встал, и по дороге в туалет вспомнил, что во сне у меня горели руки. Возле раковины я повернул краны и почувствовал неровное, сухое утолщение вдоль пальцев. Повернув к себе ладони, я увидел идущий поперек их пунктир медных пятен. И тут же понял, на что смотрю. В колледже я писал работу об одержимости Шекспира в поздние годы жизни сифилисом ((«limekilns i’ the palm[29]»)) и целый день провел в медицинской библиотеке кампуса, завороженный цветными гравюрами, страницу за страницей показывающими вариации тускло-красной сыпи на ладонях, обычной при этой болезни.

Внизу в кухне отец стоял, согнувшись над кастрюлькой, помешивая смесь чайных листьев, стручков кардамона и снятого молока, которая после отцеживания была его обычным утренним отваром.

– Привет,