Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

– Что ж, честно.

Я ощущал и надежду, и беззащитность, – надежду высказать хоть намек на то, что чувствовал к ней в то утро, и беззащитность от растущего ощущения, что на самом деле она уже углядела во мне что-то новое, какую-то нужду и мольбу, и сейчас обдумывает, как от этого сбежать.

– Так чей это крест в ванной? – спросила она.

– А?

– На подзеркальнике. Мне понадобилась ватная палочка, я сдвинула флакон кокосового масла. И там лежала серебряная цепочка с крестиком.

– А, это. Понимаю.

Мою смущенную улыбку она истолковала неправильно:

– А какова она с виду?

– Да нет, это не то… это мой.

– Правда? А зачем тебе крест?

В любое другое утро я бы соврал. Но сегодня не мог. Пусть я не мог ей сказать, что влюбился в нее, но быть с ней неискренним я сейчас не мог. Даже ради себя самого.

– Это с одиннадцатого сентября, – ответил я. – Но долго рассказывать.

– Ничего, – возразила она, прожевывая. – Мы никуда не торопимся.

Я перевел дыхание и начал рассказ:

– В те времена у меня в комнате стоял телевизор, и первое, что я делал, проснувшись, – включал его узнать погоду. Но в то утро, помню, показывали в прямом эфире пожар на верхних этажах первой башни. Диктор все повторял, что в башню врезался маленький самолетик, а я помню, как я думал, идя в ванную, о том, как рухнул в Атлантику самолет Джона Кеннеди-младшего. Выдавливая пасту на щетку, я услышал, как в телевизоре кто-то закричал, вернулся в спальню и увидел, что произошел новый взрыв. Во вторую башню врезался другой самолет. И я сразу понял. Не знаю, как я понял, но так вышло.

– Понял что? – спросила она.

– Что это мы. Что это сделали мы.

Она молчала, но мне было легко понять ее настороженный взгляд. Будь я похитрее, дорогой читатель, я бы переделал это выражение ее лица, предложил бы некоторый ретушированный оскорбленный вид – как прелюдию к громогласному отрицанию с ее стороны, потом за этим всем добавил бы хорошо составленные всесторонние рассуждения, из которых ясно стал бы виден ее мусульманский ужас перед этим терактом, ничем не отличающийся от любого немусульманского. Если бы меня все это меньше волновало, я бы так это все и описал, избавив себя от очень вероятной головной боли впоследствии. Но так я делать не буду, потому что так не было. А молчала она потому, что, как и я, привыкла к проповедям и семейным разговорам об убийственном американском вмешательстве в дела всего мира, о потерях мусульманских земель и жизней, привыкла к восхвалениям Гитлера и ярости против Израиля, к самобичеваниям по поводу жалкой судьбы нашей собственной империи. Как и я, она много раз слышала, что воздвигнется из нашей среды фигура, которая свергнет это беззаконное правление европейцев и нео-европейцев, что нам судьбой предназначено когда-нибудь отобрать весь мир у этих духовных мертвецов. Ради денег они повернулись к Богу спиной, и мы все знали, что это не может не кончиться плохо. Они стали людьми, не имеющими меры вне самих себя. Они не почитают ничего. И не удивительно, что сама планета умирает под надзором их близорукой империи. Придет день, когда мы заберем все это обратно и восстановим в праведной святости его.

Очень много раз она это слышала – хотя оба мы после нападения на башни слышали это все реже и реже. Сейчас она отвернулась, лишь едва заметно кивнув, и выражение ее лица, как мне подумалось, наполнилось страданием. А я продолжал:

– У меня зазвонил телефон – в то время был только городской. Это звонили родители, они испугались. В смысле, они успокоились, что со мной ничего не случилось. Хотя никаких причин волноваться не было. В смысле, я за все эти годы только дважды был в центре города; но, конечно, всякое бывает. Они взяли с меня обещание, что я не буду выходить из дому. Я им не сказал, что должен съездить к своему другу Стюарту и распечатать пьесу, которую только что закончил. Он был дизайнером и у него имелся навороченный лазерный принтер, на котором он разрешал мне печатать экземпляры для рассылки по театрам и фестивалям.

А на улице был чудесный день – все помнят, какая была ясная синева. На окраинах задувал легкий ветерок с реки, и погода еще ощущалась как летняя. На улицах были люди – но никто никуда не шел. Помню, как подумал, что это не похоже на вторник.

У Стюарта дверь была открыта. Я его нашел в коридоре возле кухни, он стоял и плакал. Все повторял и повторял, что башни больше нет. Я не понял, что он имеет в виду. Вошел в гостиную, где его сосед – белый (сам Стюарт – черный) смотрел все это на большом плазменном экране, как завороженный. Он повернулся к нам: «Началось, – сказал он. – Начался, наконец, всеобщий абзац».

И он стал смеяться. Стюарт заорал ему, чтобы перестал. Видимо, он эту фразу повторял все утро. Стюарт снова заплакал, а его сосед сорвался с дивана и выбежал прочь.

Я стоял и смотрел. Довольно скоро развалилась вторая башня. Прямо там, прямо у меня на глазах. Столб дыма, клубы пыли, будто рассыпался какой-то страшный черный цветок, провалился в себя, внутрь. Стюарт совсем пошел вразнос, выл, скулил. Я его крепко обнял, и смотрел, как снова и снова рушится вторая башня.

Из его кухни я позвонил родителям – понимал, что они будут пытаться связаться со мной. Мать была вне себя. «Где ты? Почему трубку не берешь?» Я ответил, что поехал к другу, чтобы не быть одному, и тут она стала плакать. Отец мне сказал, что она беспокоится о моем кузене Ибрагиме, который живет в центре. Он учился в Нью-Йоркском университете, на втором или третьем курсе, и жил в общаге в финансовом районе – что мне, помнится, показалось странным, когда он мне об этом рассказал, но университет скупал очень много недвижимости в городе и владел пустыми домами в центре, куда селили студентов. Отец пытался дозвониться до Ибрагима, но в то утро это было практически невозможно.

Когда вернулся бойфренд Стюарта, я вышел на улицу. С того места, где я стоял, виден был дым, и даже доносился его запах, хотя это было очень далеко на севере – я был на Морнингсайд-Хайтс, и ветер дул в нашу сторону. Было чувство, что на севере безопаснее, но что-то меня тянуло направиться на юг. Не знаю, почему я тогда не был напуган сильнее, чем должен был бы быть. Единственное, что тогда крутилось у меня в мозгу – как меня поразило, что даже тени неожиданности во всем этом я не почувствовал. Где-то в глубине души я понял, что почти всю жизнь ожидал я чего-то подобного.

Метро не работало. Улицы выглядели непривычно. Там были и люди, и машины, и автобусы, но казалось, что все они двигаются с одной и той же скоростью. За несколько дней до этого мне приснилось, что город бомбят…

– Тебе приснилось? – переспросила она.

– Ага. Город бомбили, и люди на улицах гудели, как насекомые. Как муравьи мечутся, когда развалят муравейник. И что мне больше всего запомнилось, так это животное чувство страха.

Я пустился в путь. Пошел по Бродвею, через Верхний Вест-Сайд, через середину города – люди выливались на улицы, останавливались поговорить, люди, явно друг друга не знавшие, теснились кучками, квартал за кварталом. На Таймс-Сквер пейзаж стал жутким. Движение застопорилось. Тысячи