Читать книгу - "Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера"

позволяла ему вновь пережить идиллию юности — рыбалку и охоту, которые он так любил и которые связывал с истинной русской душой. Но кроме того, здесь он мог тайно и беспрепятственно работать. Создание собственного архива стало для него непреодолимой потребностью, глубоко личной одержимостью.

Архивариус глубоко ушел в работу — как в свои официальные обязанности, о которых все равно не мог особо распространяться, так и, еще глубже, в тайное личное дело. Ни о том, ни о другом он не мог рассказать Нине. Чем меньше она знала, тем лучше. Он понимал: многие шпионы, пойманные по обе стороны баррикад, были разоблачены из-за предательства или оплошности жен либо любовниц. Молчание было безопаснее как для него самого, так и для нее. Если бы его когда-нибудь разоблачили, у нее оставался бы шанс хотя бы выжить, искренне отрицая, что она знала о его делах. И этот секрет, определивший всю его жизнь, это бремя, тяготившее его, он нес в одиночку, все глубже уходя в себя. Как влияет на брак жизнь под гнетом такой тайны на протяжении стольких лет?

Его замкнутость и сосредоточенность на своей цели в сочетании с ее успешной карьерой позволяли сравнительно легко скрывать от нее тайную жизнь. Но решение ничего не говорить Нине означало, что мир, в котором он жил, сужался с каждым днем. Он оставался один на один со своими папками, с историями, которые он в них читал, и с историями, которые сам из них соткал.

Одиночество, которым была полна жизнь Митрохина, делало его дачу тихим и удобным местом для продолжения трудов; в своих бумагах он находил утешение. Когда его домашние уходили или засыпали, он доставал бумажные листочки, исписанные мелким почерком. Свои первоначальные записи он вел шифром собственного изобретения — стенографией для экономии места и времени, в которой отдельные буквы или символы заменяли часто встречающиеся слова. Теперь, подобно тому как из сухого бульонного кубика при добавлении кипятка получается суп, он восстанавливал исходный документ, возвращая спрессованные фрагменты к их первоначальному виду.

Он доставал крошечные записки, написанные его особым шифром, и сортировал их по темам. Затем он переписывал эти мелкие фрагменты, объединяя их в более крупные записи. Их он систематизировал тематически — по странам, агентам или операциям. Одной из поразительных особенностей Митрохина была его память. Те, кто работал с ним, называли ее фотографической. Каким-то образом он мог взять одно-два слова и воссоздать по ним в памяти целый абзац или историю. На следующем этапе он оформлял записи в виде лаконичной, отрывистой прозы, избегая длинных, многословных предложений, но стремясь при этом сохранить точность и исходный смысл. Удивительно, но он фиксировал не смутные воспоминания об общей картине, а точнейшие детали: имена, адреса, номера паспортов — все это впоследствии окажется абсолютно достоверным. Перенеся строчку-другую из первоначальной рукописной записки, он вычеркивал ее на оригинале карандашом. Когда все на записке было вычеркнуто, он нес оригинал к печи и сжигал в огне.

Сначала он переносил фрагменты в небольшие записные книжки. Но он не мог предвидеть судьбу своего архива. Что, если его самого не станет, а его почерк окажется неразборчивым, а структура записей — слишком хаотичной? Это свело бы на нет все его усилия. И вот на даче он вступил в тайную связь с той, кого впоследствии называл «любовью всей своей жизни». Ее звали Эрика. Такое имя он дал крошечной портативной пишущей машинке, за которой трудился не покладая рук. Было весьма показательно, что «любовью всей своей жизни» он называл эту машину, с которой проводил столько времени, а не собственную жену. Он печатал двумя пальцами, быстро, но не слишком сильно нажимая на клавиши. Об Эрике нужно было заботиться. Огромным преимуществом Митрохина как тайного диссидента было то, что он прекрасно знал методы работы КГБ и способы выслеживания людей. В рамках борьбы с самиздатом органы следили за каждым, кто покупал в больших количествах красящие ленты для пишущих машинок, поэтому Митрохин понимал, что ему нужно быть изобретательным. Иногда он использовал чернила для авторучек, перенося их на старые ленты. Но у него была и другая хитрость. Он сообразил, что вместо чернил можно использовать концентрированный фруктовый сок. Он тратил немало времени, пытаясь приготовить как можно более концентрированный сок. «Новые ленты я делал из старых. Восстанавливал их специальным раствором, а потом вывешивал сушиться. Так мне не приходилось слишком часто ходить по магазинам». И вот его записи превращались сначала во фрагменты, а затем, наконец, в то, что он называл своими томами — тайны мира, отпечатанные на машинке в дачном домике, насквозь пропахшем фруктами.

Дно корзины для грязного белья служило временным пристанищем для записей, пока он над ними работал, но когда они были восстановлены и оформлены, их можно было отправлять в новый архив. И точно так же, как их первоначальное прибежище, этот новый архив должен был скрываться в темных, холодных подземных пространствах. Дачный домик был слегка приподнят над землей, и пространство под полом подходило для этого идеально. Оно было небольшим. Сначала ему приходилось вскрывать половицы, а затем пролезать под пол. Там было сыро и крайне неприятно, все было завалено застарелым кошачьим и собачьим дерьмом. Время от времени компанию ему составляла какая-нибудь любопытная крыса. Теперь он и впрямь шел по стопам скверны, создавая достойное пристанище для документов, сочащихся безошибочно узнаваемой вонью дел КГБ.

Там, внизу, он брал маленькую лопату и копал яму поглубже. Когда она становилась достаточно вместительной, он прятал туда бумаги. Со временем, чтобы уберечь их от сырости и порчи, он стал укладывать их в самые разные металлические емкости, среди которых были жестяной бак для вываривания белья, два железных сундука и два алюминиевых чемодана. Солженицын закапывал свои рукописи в бутылках из-под шампанского. Но первым пристанищем для записей Митрохина стал молочный бидон.

И вот с течением лет посреди русской деревни, под скромным сельским домом, в укрытом под полом молочном бидоне возникла копия самого секретного архива в мире.

Для самого создателя это означало, что он проводил почти каждую минуту своего бодрствования, погруженный в документы. Рабочие будни уходили на выполнение непосредственной работы или на оценку документов, а также на их тайное копирование. А все свободное время вне службы тратилось на то, чтобы перепечатывать их на машинке. Одержимость постепенно овладевала им.

Но ради чего все это было?

Он не мог стать открытым диссидентом, избрав путь Солженицына. Этот путь вел в изгнание — либо на восток, в сибирские лагеря, либо