Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

минимум важнейших, подлежащих усвоению сочинений. В обращении находились и писанные, и «устные» программы. От одного к другому по цепи связей и знакомств передавался «указ», «моральное» правило: вот что должен знать и читать «всякий истинно порядочный человек» (выражение Добролюбова), желающий быть полезным своему народу. Как ни важны были нелегальные заграничные издания – все-таки не ими закладывался грунт народнического мировоззрения в 1860–1880 гг. Вот что мне сообщила, насколько помню, в 1902 г., О.Г. Алексеева (по второму мужу Лукьяненко), участница кружка чайковцев[152] в 1873 г., позднее участница хождения в народ, привлеченная по делу 193‐х. (О ней писал Морозов в «Повести моей жизни», Дебагорий-Мокриевич в «Воспоминаниях», Клеменц в его «Из прошлого» и др.)

«Мы были обязаны если не прочитать, то хотя бы знать основные мысли Сен-Симона, Оуэна, Фурье, Прудона, Луи Блана, Лассаля и во всяком случае основательно проштудировать «Политическую экономию» Милля, конечно, с примечаниями Чернышевского. Из русских авторов полагалось знать взгляды Белинского, Герцена, Бакунина, Чернышевского, Добролюбова, Миртова-Лаврова, Писарева, Щапова, Михайловского, Флеровского («Положение рабочего класса в России»), Шелгунова («Положение рабочих в Англии и во Франции»), Шеллера («Ассоциации во Франции, Германии и Англии»), Беляева («Крестьяне на Руси»). Кроме того, рекомендовалось прочитать Бокля, Фейербаха «О сущности христианства», Льюиса «Историю философии», Дарвина «Происхождение видов».

В устных и писанных народнических программах громадное значение придавалось художественной литературе. Ценились в ней не столько талант, искусство, художественная сторона, сколько ее направление, проповеднический дух, желание пробудить общественную совесть, любовь к народу («научились мужика уважать» – Некрасов), ее способность выявить черты нового человека, помочь созданию форм нового быта. Среди такой литературы на первое место ставили совершенно нехудожественный, серый роман «Что делать?» Чернышевского и несравнимо более талантливое произведение немецкого романиста Шпильгагена In Reine und Glied, появившееся в 1866 г. и переведенное на русский язык под заглавием «Один в поле не воин». Фигуры Сильвии и Лео, идеализированного Шпильгагеном Лассаля, очаровывали русскую молодежь. Узница Шлиссельбургской крепости В.Н. Фигнер вспоминала, что в ее молодости роман Шпильгагена «произвел на нее неизгладимое впечатление». «Я хорошо поняла благородное стремление Сильвии и Лео»[153]. Влияние этих двух романов в 60‐х и 70‐х годах было таково, что, по словам В.Г. Короленко, «стали десятками появляться шпильгагенские Лео и Рахметовы Чернышевского»[154]. Большой успех имели «Шаг за шагом» Омулевского, «Лес рубят – щепки летят» Шеллера, «Знамение времени» Мордовцева. Эту вещь, писал тот же Короленко, «зачитывали, комментировали, разгадывали ее намеки». Подобные романы с «направлением», соединяясь с усердным чтением Некрасова, Щедрина, Успенского, Златовратского, из иностранных писателей – Жорж Занд, другого романа Шпильгагена «Между молотом и наковальней», позднее «Углекопов» Золя – играли исключительно важную роль в формировании эмоциональной, социально-этической основы того особого «цельного» мировоззрения, которое, при всех его вариациях, характерно для народничества.

Н.А. Серно-Соловьевич

* * *

Если от 70‐х годов перенестись к концу века, то обнаружится, что программы дирижируемого чтения по-прежнему, не в меньшем числе, но в более строгом и упорядоченном виде, ходят по всей России от Петербурга до Тифлиса, от Минска до Верхоленска и Якутска. И все они – на бумаге или устно – властно говорят: вот что должен читать всякий «истинно порядочный человек, не желающий, – как писал в 1894 г. молодой Ленин, – быть холопом буржуазии»[155]. Уже не Лассаль, не Бокль, не Фурье и не Миртов стоят в этих программах. Забыты «Шаг за шагом» Омулевского и «Знамение времени» Мордовцева. Кто о них будет думать, погружаясь в «Капитал», заменивший «Политическую экономию» Милля! В качестве апостолов настоящего «научного цельного мировоззрения» указаны Маркс, Энгельс, Каутский, Плеханов, Бебель и множество их иностранных и русских последователей. «Целостное» мировоззрение народников вытесняется «целостным, без эклектизма, мировоззрением марксизма» (слова Ленина в 1900 г.). Смена во всем. Вместо крестьянства поставлен пролетариат. Сельская община – чаемый сосуд социализма – заменена надеждой на капиталистический завод. Вместо «критически мыслящей» личности, делающей историю и борющейся за «истину и справедливость», выдвигается «класс» и безличная «историческая необходимость», с силою закона подготовляющая неизбежное появление социалистического строя. На стене над кроватью уже не портрет «святого старца» – Р. Оуэна, а грозного, с львиной головой Карла Маркса. Художественная литература в громадной степени потеряла свое эксцитативное значение[156]. Многие марксисты ее совсем не читают. Она оттеснена экономикой, статистикой, открывающими и доказывающими предстоящие общественные изменения и самые радужные перспективы. Потускнели моральные вопросы, обсуждение проблем долга, совести, занимавшие такое большое место, особенно в раннем народническом мировоззрении. Фраза Зомбарта – в марксизме нет «ни грана этики» – была встречена с одобрением не одним только Лениным, а весьма многими из тех, кто позднее пошел за ним и нашел в нем вождя. Не в пример расплывчатости народничества контуры нового мировоззрения очерчены строго, круто, уверенно, жестко. Марксизм, объявил в 1895 г. Плеханов-Бельтов, есть «истина, которую уже не отменят никакие дальнейшие противоречия». «Никакой рок не в силах теперь отнять у нас гениальные открытия Маркса». При взгляде на марксизм как на абсолютную, «неотменяемую истину» всякий выход за его изгородь почитается ересью, «ревизионизмом», «бернштейнианством», «идеалистическим уклоном». Новое мировоззрение строго требует тотального признания, полного «тождества в главных теоретических убеждениях».

Громадные изменения происходят в социальной среде, охватываемой новыми программами. Пласт разночинцев, студентов, гимназистов, детей мелкопоместных дворян, хватавшихся за народническое учение, все более и более замещается рабочими с меньшей, чем прежний пласт, интеллектуальной подготовкой, но с большим религиозным рвением тянущимися к радужной перспективе, рисуемой им проповедниками. Прозелитизм[157] последних безграничен. Огромна их жажда всюду, от Питера до Якутска, нести новое слово, внедрить новое мировоззрение с помощью, дирижируемой программами литературы. За годы 1897–1903 различные вариации таких проповеднических программ пишущий эти строки видел в Петербурге, Уфе, Тамбове, Киеве. Приходилось слышать о программах, выработанных и в других городах. Это было многоликое творчество с вариациями одной и той же темы и применительно к среде: сложнее для интеллигентской и проще, часто до крайней упрощенности, для рабочих. Знать, кто их составлял, было трудно. Случайно узнал, что уфимскую программу составил ссыльный В.Н. Крохмаль, программу в Харькове – Ф.А. Липкин-Череванин, а вологодский «спутник марксизма» лансировал незадолго до своего ухода от марксизма – будущий религиозный философ-метафизик Н.А. Бердяев. Этим делом занимался и Ленин. В 1897 г. из Шушенского в Сибири он послал своей сестре Марии Ильинишне обширную программу, что она должна читать.

Историки русского марксизма и революции обратили очень мало внимания на этот своеобразный аппарат, сыгравший большую роль в быстром распространении марксизма в России. За такие тетради с перечислением, что и в каком порядке нужно читать по марксизму (подобную тетрадь я получил в 1898 г. от М.И. Туган-Барановского), люди хватались с громадным интересом. Опыт интеллектуальной подготовки одного передавался многим, что избавляло от поисков источников, сокращало время обучения. Указываемые марксистские программы, эти аппараты для формирования «целостного» мировоззрения, отнюдь не были только «библиографией». В подавляющем большинстве случаев (во