Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

Не уходя слишком далеко, не усложняя вопрос сравнением с происходившим в других странах, укажем, что русская общественная мысль, уже с первой половины XIX века набрав немного знания, начинает томиться поисками «целостного» или, как говорили, «целого мировоззрения». Экономические вопросы, «вопросы пищеварения», по мнению Герцена, при всей их важности «составляют лишь одну сторону целого мировоззрения». Оно должно наложить свою печать на все детали «общественного устройства», проявиться «в частной жизни, около очага, в поведении, в нравственности». «Целое» мировоззрение, заявлял Чернышевский, должно «обнять всю общественную и частную жизнь», изменить «все учреждения и нравы, начиная с государственных форм и кончая семейными отношениями». Нужно «поднять» человека, указать ему смысл жизни, место в Универсуме, в обществе, его социальные обязанности, его правила поведения. «Целое» мировоззрение для согласованности во всех его частях должно быть проникнуто единым духом, большой монизирующей идеей. Отвергая мысль, что совокупность подобных задач имеет религиозный характер, может быть оформлена лишь религией, обращением к трансцендентным ценностям, пробуждающаяся революционная мысль России стремилась решить проблему «позитивно», «материалистически», делая, как однажды было иронически сказано, «своей верою безверие». В построении «целостного здания» на позитивном фундаменте отводилась огромная роль естественным наукам. Тот же Герцен, которого, при его «безверии», Белинский называл «верующим другом», настаивал: «без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой здоровой пищи где-нибудь в душе останется монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться темной водой по всему разумению». Полсотни лет спустя то же самое, делаясь марксистом, утверждал и Мартов. «Я считаю, что естественные науки являются тем фундаментом, без которого нельзя выработать себе прочного и цельного мировоззрения».

Во все русские поиски «целого» мировоззрения врывалось (русифицируясь) влияние европейских революционных, реформаторских философских учений – Сен-Симона, Оуэна, Фурье, Луи Блана, Прудона, Гегеля, Фейербаха, Конта, Бюхнера, Молешота и т. д. Автор «Былого и дум» рассказывает, как, ища «тождества в главных теоретических убеждениях», кружок московских западников 1840‐х годов вырабатывал «целостное» мировоззрение. «Шел самый деятельный, самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и узнанное, споры обогащали взгляды, и выработанное делалось достоянием всех. Ни в одной области ведения[150], ни в одной литературе, ни в одном искусстве не было значительного явления, которое не попалось бы кому-нибудь из нас и не было тотчас сообщено всем».

Много ли было этих «нас» и «всех»? Очень немного. «Новая жизнь прозябала, как трава, пытающаяся расти на губах непростывшего вулкана». Под ногой Николая I крепостная Русь спала тяжелым обломовским сном. В то время даже маленькое проявление независимой мысли в публичной лекции Грановского о средневековой истории Франции и Англии, вызвавшей овации в аудитории Московского университета, могло казаться Чаадаеву событием исторического значения. Сто лет позднее в коммунистической России таким же «историческим событием» была бы сочтена всякая публичная лекция, осмелившаяся хотя бы намекнуть на чудовищность существующего в стране строя. Положение меняется после разгрома России в Крымскую войну, смерти царя-фельдфебеля, восшествия на престол несравнимо более мягкого Александра II, освобождения крестьян, смягчения цензуры, начавшихся реформ. Лед тает, начинается оттепель. В эти годы легально существующая центральная лаборатория «целостного» революционного мировоззрения – журнал «Современник» Чернышевского, Добролюбова, Некрасова, – имел читателей, не существовавших в 40‐х годах. Чернышевский прекрасно видел, что к общественной активности, к «прозрению», подымаются «новые люди». Недаром он так интересовался, в каких районах больше всего подписчиков «Современника» и каков их социальный состав. В «Что делать?» он подчеркивает, что если среди описываемых им «новых людей» Рахметов вышел из знатного русско-татарского рода, то происхождение других весьма скромное: Лопухов – сын бедного мещанина, Кирсанов – сын писца уездного суда. Идеи, из «лаборатории» выходя наружу, спускаются вниз, в среду офицеров, студентов, учителей, семинаристов, гимназистов старших классов, разночинцев, семей мелкопоместных дворян. В низовой среде, приобщающейся к общественной жизни, стремление к «целостному» мировоззрению даже сильнее, чем наверху, в «лабораториях». Здесь особая спешка сразу получить ключ ко «всем загадкам мировоззрения», узнать, как нужно мыслить, что знать и что «делать». И это стремление получает очень упрощенное выражение.

Речь идет не о том, чтобы выработать, создать свое мировоззрение, как делали Белинский, Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Лавров и другие, а получать его готовым. Получить от кого? От тех, кому доверяют. Сорт таких убеждений, говорил В.Г. Короленко, «выбирается», а не вырабатывается. Но приблизиться к тем новым людям, кому доверяют, можно, лишь освобождаясь от духовного подчинения старому мировоззрению, а в основе его охраняемая царской властью, православная религия. Чтобы помочь такому освобождению, вытеснить из души официальную религию атеизмом с помощью естествознания и философии, кружок студентов Московского университета в начале 1860‐х годов[151] переводит и печатает в подпольных типографиях «Силу и материю» Бюхнера и «Сущность христианства» Фейербаха. Параллельно происходит замещение в символике: икона заменяется портретом гражданского просветителя, человека, которому «доверяют». В «Что делать?» в комнате Лопухова вместо иконы на стене висит портрет «святого старца» (Р. Оуэна).

Как правило, предполагается, что личность, желающая вырваться из погруженной в спячку среды, подняться над нею, быть не нулем, а полезной общественной единицей, должна обязательно прочитать, усвоить некое число избранных сочинений по философии, естествознанию, социологии, экономике, истории социальных и революционных движений, художественной литературе, обеспечивающих «целое» воззрение на мир. «Поднимайтесь из ваших трущоб, друзья мои, – восклицал Чернышевский, – это не так трудно. Читайте!» «Добрые и умные люди написали много книг о том, как надобно жить на свете, чтобы всем было хорошо». Книг много, но по каждому важному предмету «капитальных сочинений» немного, их-то и нужно знать. Приобщайся к знанию, вторил позднее Лавров. «Будешь ли ты сознательным и понимающим деятелем прогресса или останешься в стороне, бездеятельным зрителем страшной массы зла – выбирай!» Подлежащие чтению произведения, написанные «добрыми» людьми, подобны Евангелию. Они просветляют душу. Изгнанная религиозность приходит в другом, замаскированном, виде. Облегчая приобретение нужного знания, его ревнители и пропагандисты набрасывали программы обязательного чтения. Считаясь с этими программами и указаниями руководящих журналов, подбирались библиотеки подпольных и легальных кружков, студенческих землячеств, оппозиционно настроенных семей.

С целью распространять книги и журналы требуемого направления, по возможности руководить чтением, Н.А. Серно-Соловьевич, очень скоро сосланный в Сибирь, организовал в Петербурге в начале 60‐х годов книжный магазин. Его начинание в течение последующих десятилетий находило постоянное подражание во многих, главным образом в больших провинциальных городах. В таких «идейных» книжных магазинах можно было найти указание не только на вышедшие важные политические новинки, но и получить некоторые старые журналы и книги, запрещенные цензурой и рекомендованные программами чтения. Некоторые из программ, формирующих «целостное» революционное мировоззрение, были обширны и полны всяких библиографических деталей. Представление о них может дать изданный в Челябинске «Систематический указатель лучших книг и журнальных статей за 1856–1883 гг.». Другие указывали лишь на