Читать книгу - "Измена. Ты выжгла мне душу - Мария Мендес"

глазами, которыми раньше смотрела на меня. А на меня же она смотрела как на незнакомца.

Сегодня утром врач сообщил хорошие новости о том, что Веру переводят из реанимации в обычную палату. Физически она восстанавливалась быстро, рана заживала без осложнений. Но память всё так же отказывалась возвращаться.

Вечером я впервые за всё это время решил поехать домой. Не мог больше оставаться в больнице и смотреть на то, как моя жена влюбляется в другого. Нужно было побыть с сыном, попытаться собраться с мыслями...

Дома меня встретила обеспокоенная Маша.

— Руслан, как хорошо, что ты приехал, — сказала она, едва я вошёл в квартиру. — Давид весь день капризничает. Вообще не успокаивается. Ни соска, ни игрушки, ни песни не помогают. Плачет практически без остановки.

Из детской доносился отчаянный плач сына. Я поспешил к нему, взял на руки. Давид действительно был в истерике, лицо красное от слёз, кулачки сжаты, весь дрожал от рыданий.

— Тише, малыш, — прошептал я, покачивая его. — Папа здесь.

Но Давид не успокаивался. Наоборот, плакал ещё громче, выгибался в моих руках, словно искал маму.

— Он весь день такой, — устало сказала Маша, подходя к нам. — Я уже не знаю, что делать. Кажется, он скучает по Вере. Понимает, что мамы слишком долго нет рядом.

Может ли пятимесячный ребёнок скучать по матери? Может ли помнить её запах, её голос, её прикосновения? Глядя на отчаянные рыдания сына, я понял, что да. Безусловно.

Мы с Машей пытались успокоить Давида ещё полчаса. Ничего не помогало. Он плакал так, что начал задыхаться. Я чувствовал своё полное бессилие, не мог успокоить собственного сына.

— Ему нужна Вера, — тихо сказала Маша. — Только она может его успокоить.

И тогда во мне что-то сломалось. К чёрту рекомендации врачей! К чёрту их осторожность! Мой сын страдает, и только Вера может его успокоить, в этом Маша была права. Она должна узнать о нем, иначе ребенок может серьезно заболеть от такого стресса.

— Собирай его, — резко сказал я Маше, не в силах больше контролировать эмоции. — Едем в больницу.

— Сейчас? Но уже поздно, и врачи говорили...

— Мне плевать на врачей! — взорвался я. — Мой сын рыдает уже который час! А его мать даже не знает, что он существует! Это чёрт возьми неправильно!

Маша испуганно кивнула и принялась собирать детские вещи.

Через полчаса мы были в больнице. Я нёс плачущего Давида, Маша шла рядом с сумкой. Дежурная медсестра, увидев меня, лишь кивнула, даже не пытаясь напомнить о времени посещений.

У двери палаты Веры я остановился, собираясь с духом. Что я скажу ей? Как объясню, что скрывал от неё существование собственного сына? Но плач Давида напомнил мне, что медлить больше нельзя.

Тихо постучав, я вошёл. Вера лежала в кровати, дремала. Услышав шаги, открыла глаза и удивлённо посмотрела на нас.

— Руслан? — в её голосе звучало недоумение. — Что вы здесь делаете? Так поздно...

Она была сонной, растерянной, волосы растрепались, лицо ещё не до конца проснувшееся. И даже так, в больничной рубашке, без макияжа, она была прекрасна.

— Нам нужно поговорить, — сказал я, качая всё ещё плачущего Давида. — Я должен рассказать тебе кое-что очень важное.

Вера окончательно проснулась, заметив ребёнка в моих руках.

— Это... чей ребёнок? — спросила она, нахмурившись.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Как сказать то, что перевернет её мир? Как объяснить, что у неё есть сын, которого она не помнит?

— Твой, — наконец произнес я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Несколько секунд Вера молча смотрела на меня, словно не понимая смысла моих слов. Потом неуверенно, нервно рассмеялась.

— Мой? Руслан, это глупая шутка. У меня нет детей. Я бы помнила, если бы...

— Вера, — перебил я её, и серьёзность моего тона заставила её замолчать. — Это не шутка. Это Давид. Твой сын. Наш сын.

Смех застыл у неё на губах. Она смотрела на плачущего малыша, и в её глазах медленно проступал ужас осознания.

— Не может быть, — прошептала она, медленно покачивая головой.

— Ему пять месяцев, — продолжал я. — Ты родила его до нашего примирения. Именно из-за него ты тогда уехала, хотела, чтобы он рос подальше от всей той грязи, которая меня окружала.

Вера закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от этой невозможной правды. Её плечи задрожали. Я видел, как она борется с собой, как в её сознании медленно складывается мозаика. Плачущий ребенок в моих руках. Моя серьезность. То, что я не стал бы шутить над такими вещами. Постепенно неверие сменялось ужасающим осознанием. У неё есть сын, которого она совершенно не помнит.

— Почему... почему вы мне не сказали сразу? — голос дрожал.

— Врачи запретили. Сказали, что такая новость может оказаться слишком сильным потрясением, навредить восстановлению. Но он... — я посмотрел на рыдающего Давида, — он весь день плачет. Скучает по тебе. Никто не может его успокоить.

Вера медленно опустила руки. Её взгляд метался между мной и ребёнком.

— Мой сын... — едва слышно прошептала она.

— Да. И ещё, — я кивнул на Машу, — это Маша, твоя лучшая подруга. Вы познакомились уже после школы, поэтому ты её не помнишь. Она помогает ухаживать за Давидом.

Маша осторожно подошла ближе, в её глазах стояли слёзы.

— Привет, Верочка, — тихо сказала она.

Вера кивнула, не отводя взгляда от Давида. Малыш по-прежнему плакал, но уже не так отчаянно, словно почувствовал близость матери.

— Можно... можно я возьму его? — неуверенно спросила Вера.

Я осторожно подошёл к кровати. Вера приподнялась, стараясь не потревожить заживающую рану, и протянула руки. Я бережно передал ей сына, и в тот же момент произошло чудо.

Как только Давид оказался в материнских руках, он моментально затих. Перестал плакать, сжал крохотными пальчиками край больничной рубашки Веры и уткнулся лицом ей в грудь.

Вера осторожно обнимала его, внимательно изучала его лицо, словно пыталась найти в нем что-то знакомое, что могло бы пробудить воспоминания.

— Он... он действительно мой? — прошептала она, осторожно поглаживая сына по спинке.

— Да, — ответил я, чувствуя, как сжимается горло. — Он... Он узнал тебя.

Давид тихо заворковал, поднял головку и посмотрел на Веру. Потом улыбнулся.

Вера смотрела на него с растерянностью и каким-то смутным