Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Речь идет о подзабытой парадигме «русского северянства», которой сегодня, вполне возможно, суждено обрести новую жизнь. Так случилось, что концепция «северянства», не отменяющая, а, скорее, корректирующая европейскую идентичность России, оказалась тесным образом связана с историей рода князей Вяземских, – как в силу их собственной роли в судьбе этого направления мысли, так и потому, что именно в их «родовых гнездах» (московском особняке в Малом Знаменском переулке и в подмосковной усадьбе «Остафьево») был рожден один из классических текстов «северянства» – «История государства Российского» Николая Михайловича Карамзина[391].

Князь Андрей Иванович Вяземский (1754–1807) и его единственный сын, князь Петр Андреевич (1792–1878), были потомками легендарного Рюрика, соответственно в 24-м и 25-м коленах, – и это многое нам объясняет. Рюриковичи Вяземские отлично знали, что их предок, Ярослав Мудрый, был женат на шведской принцессе Ингегерде; его внук, Владимир Мономах – на принцессе-изгнаннице Гите Уэссекской, дочери короля Гарольда II Английского, а сын Мономаха, князь Мстислав Владимирович, великий князь киевский, – на принцессе Христине, дочери шведского короля Инге I. Вяземские, из рода в род, считали себя людьми европейского Севера, северянами. Родной дед князя Андрея Ивановича – князь Андрей Федорович Вяземский, человек петровской эпохи, женился в свое время на простой пленной шведке, и это потом стало сильным аргументом для его внука в отстаивании собственного выбора – жениться, в свою очередь, на ирландке, которую он привез из своего затянувшегося на четыре года европейского вояжа.

Так появился на свет князь Петр Андреевич Вяземский – крупнейший русский литератор и общественный деятель, чье 225-летие культурная Россия, без особого деления на узкие профессиональные цеха, дружно отметила в 2017 г. Один из биографов Вяземского, протоиерей Александр Шабанов, признанный знаток кельтской религиозной культуры, написал в свое время в статье с характерным названием «“Два племени” князя Вяземского», что его герой, на протяжении всей своей долгой (86 лет) жизни, считал себя человеком «двуединой идентичности», не раз вспоминая о своем «северном» происхождении и «…никогда не упуская возможности признаться и в своих ирландских корнях, и в своих кельтских симпатиях»: «По отцу князь был потомком Рюрика, по матери – ирландцем, что в сумме дает совершенно северо-западного человека (курсив мой. – А.К), ощущавшего свое славянство, свою русскость в разные годы по-разному, но всегда отчетливо и памятно свидетельствуя об этом в стихах, статьях и письмах»[392].

В середине ноября 1828 г., во время тяжелого душевного кризиса, связанного с трагедией друзей-декабристов, уходом Карамзина, смертью сына Петруши, доносами конкурентов-литераторов, лукавыми советами бывших приятелей «проявить умеренность и покорность» (т. наз. «послание Блудова»), Вяземский в отчаянии написал своему другу А.И. Тургеневу: «Сделай одолжение, отыщи мне родственников моих в Ирландии: моя мама была из фамилии О’Рейли. Она была замужем за французом и развелась с ним, чтобы выйти замуж за моего отца, который тогда путешествовал… Может быть, придется мне искать гражданского гостеприимства в Ирландии»[393].

А в 1869 г., будучи уже 77-летним стариком и находясь на лечении на водах в Висбадене, князь напишет стихотворение «Введенские горы», посвященные матери-ирландке и далекой «зеленой стране Эйре»:

Мне не чужда Зеленая Эрина

Влечёт и к ней сыновняя любовь:

В моей груди есть с кровью славянина

Ирландской дочери наследственная кровь.

От двух племен идет мое рожденье,

И в двух церквях с молитвою одной

Одна любовь, одно благословенье

Пред Господом одним сливались надо мной…[394]

Гордые князья Вяземские, потомки викинга Рюрика, всегда отличали «русских людей» (россов) от «славян»: русские, по их мнению, неся в себе северную кровь, были исторически призваны быть элитой на этой земле, заселенной славянскими, финно-угорскими, тюркскими и другими племенами. И в этом контексте оппозиция «Запад-Восток», которая для отечественной историософии станет рабочей с середины XIX в., для русского XVIII века и даже для начала века XIX была, конечно же, еще вполне бессмысленной. В XVIII в. просвещенная Европа, не отказывая России в европейскости, указывала одновременно и на ее «северянство». «Северной Семирамидой», по аналогии с предприимчивой и воинственной ассирийской царицей, ставшей основательницей Вавилона, называл Елизавету Петровну прусский король Фридрих II. Точно так же: «Semiramis du Nord» – величал в своих письмах Вольтер императрицу Екатерину II. О «садах Семирамиды», возрожденных на берегах «великолепной Невы», «главы северных рек», напишет в 1818 г. и князь Петр Вяземский в своем программном стихотворении «Петербург»…

Как известно, ближайшим другом и советником сначала супруги наследника престола, а затем императрицы Екатерины Алексеевны, был граф Никита Иванович Панин (1718–1783), чьим идейным и геополитическим идеалом был так называемый «Северный аккорд» – союз, под эгидой России, государств Северной Европы (Швеции, Дании, Пруссии, Речи Посполитой) против «южных» династий Бурбонов и Габсбургов и поощряемой Францией Оттоманской Порты. Именно времена духовно-политического альянса молодой Екатерины и Панина, когда идеи «северянства» органично окормляли российскую державную идентичность, князь П.А. Вяземский, в одной из записок 1861 г., написанной на французском языке, назовет «самыми русскими» в многовековой истории России: «Общество, хотя и увлекалось блеском, обаянием и, признаемся, зачастую даже уклонениями европейской цивилизации (les dcarts de la civilisation Еигорёеппе – франц.), носило, однако, в себе живой элемент своей национальности и, сравнительно с тем, чем оно стало впоследствии, – было более русским»[395].

Еще при императрице Елизавете Н.И. Панин в течение двенадцати лет был русским посланником в Швеции, где, с одной стороны, стремился закрепить победные результаты Ништадского (1721) и Абоского (1743) мирных договоров, а с другой стороны, тесно сотрудничал с местной «партией колпаков», мечтавшей ограничить королевскую власть, находящуюся в орбите последних французских Людовиков. Именно в Стокгольме Панин напитался конституционными либеральными идеями, выступавшими, как правило, в масонской оболочке.

В русле идейных и геополитических идеалов графа Панина, ставшего наставником цесаревича Павла Петровича (будущего императора Павла I), выросло целое поколение отечественных интеллектуалов – «русских северян» по самоощущению и «вольтерьянцев» по духу. В семье Вяземских именно Панин, либерал и масон, стал культовой фигурой, своего рода «идеалом русского человека».

В 1861 г. в работе «О записках Порошина» П.А. Вяземский напишет о Панине: «Воспитатель молодого великого князя граф Панин, хотя и был вполне дипломат и министр иностранных дел, был, однако, русским не только по характеру и направлению своей политики, но и истинно русским человеком с головы до ног. Ум его напитан был народными историческими и литературными преданиями. Ничто, касавшееся до России, не было ему чуждо или безразлично. Поэтому и любил он свою родину – не тепленькою любовью, не своекорыстным инстинктом человека на видном месте, любящего страну свою – в силу любви к власти. Нет,