Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Литература

Белоногова В.Ю. Отблеск «Зеленой лампы» в десятой главе «Евгения Онегина» // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Сер.: Литературоведение, 2013, № 4 (2). С. 26–30.

Белоногова В.Ю. Пушкин и Улыбышев: к вопросу о «литературных отношениях» // Бол-динские чтения 2015. Сб. трудов Международной конференции Нижегородского гос. ун-та им. Н.И. Лобачевского, 2015. С. 231–239.

Величайшие речи русской истории. От Петра Первого до Владимира Путина. М.: Алисторус, 2014.– 420 с.

Головин В.В. К проблеме комментария пушкинского ноэля «Сказки. Noël» («Ура! В Россию скачет…») // Вестник Санкт-Петербургского университета культуры и искусств? 2010, декабрь. С. 130–134.

Кара-Мурза А.А. «Всемирная отзывчивость» или «русский европеизм»? (Владимир Вейдле о творчестве Пушкина) // Полилог, 2018, т. 2, № 1 [Электронный ресурс].

Кара-Мурза А.А. «Новое варварство» как проблема российской цивилизации. М.: Институт философии РАН, 1995.– 211 с.

Кара-Мурза А.А. Поэма «Медный всадник» А.С. Пушкина: политико-философские проекции // Философский журнал, 2018, т. 9, № 1. С. 54–65.

Оксман Ю.Г. Агитационная песня «Царь наш – немец русский» // Литературное наследство, т. 59, 1954. С. 69–84.

Пушкин А. С. Стихотворения, 1814–1822 // Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. М.: Художественная литература, 1959, т. 1.– 643 с.

Томашевский Б.В. Пушкин. Книга первая (1813–1824). М. – Л.: Изд-во АН СССР, 1956.– 718 с.

Улыбышев А.Д. Письмо другу в Германию о петербургских обществах // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1951. С. 279–285.

Улыбышев А.Д. Сон // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М.: Госполитиздат, 1951, т. 1. С. 286–292.

Щеголев П.Е. «Зелёная лампа» // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб.: Имераторская АН, 1908, вып. 7. С. 19–50.

«Всемирная отзывчивость» или «русский европеизм»?

(Владимир Вейдле о творчестве Пушкина)

Великий Пушкин – ключевая фигура философско-исторического дискурса русского мыслителя-эмигранта Владимира Васильевича Вейдле (1895–1979), который был убежден в том, что культурная Россия есть, несомненно, неотъемлемая часть культурной Европы. В этом контексте В.В. Вейдле не уставал приводить пример величайшего из русских литературных гениев, настаивая, что «западность и русскость Пушкина – одно»[352], ибо «Пушкин всю жизнь дышал воздухом европейской литературы и так впитал ее в себя, что вне ее (как, разумеется, и вне России) становятся непонятны основные стимулы и задачи его творчества»[353].

Свою статью, посвященную столетнему юбилею гибели Пушкина, опубликованную в 1937 г. в № 63 парижских «Современных записок», Вейдле начинает с цитирования центрального фрагмента знаменитой «пушкинской речи» Достоевского, произнесенной 8/20 июня 1880 г. в Москве, на заседании Общества любителей российской словесности, где тот говорил о «всемирной отзывчивости» Пушкина, истолкованной писателем как «высшее выражение общенациональной черты, всеотзывчивости русского народа»[354].

Вейдле признает правоту основного вывода Достоевского: «С тех пор, кажется, все согласились с ним (Достоевским. – А.К.), да и как отрицать пушкинскую открытость чужому или свойственные русскому человеку восприимчивость, переимчивость, гибкость…»[355]. Вейдле, однако, настаивает, что в своей «пушкинской речи» Достоевский не досказал главного о Пушкине – а именно о природе и о направленности его «всеотзывчивости». «В двух отношениях, – пишет Вейдле, – Достоевский не сказал всего или даже сказал не совсем то, что было бы нужно сказать на эту тему (курсив мой. – А.К.)»[356].

Достоевский, по мнению Вейдле, не указал, прежде всего, «особого направления пушкинской отзывчивости, поставившего ей известные цели и пределы»[357]. По сути, говоря о «всемирной отзывчивости Пушкина», Достоевский, согласно Вейдле, говорил ни о чем другом, как о пушкинском «европеизме». Более того, Вейдле полагал, что именно эта, общеевропейская по преимуществу, «всеотзывчивость» Пушкина сильно повлияла на эволюцию взглядов самого «почвенника» и «самобытника» Достоевского: «“Европа нам тоже мать, как и Россия, вторая мать наша; мы много взяли от нее, и опять возьмем, и не захотим быть перед нею неблагодарными”. Это не Пушкин писал, но это писал Достоевский – незадолго до смерти, вскоре после пушкинской речи, примиренный с Европой Пушкиным (курсив мой. – А.К.)»[358]. Таким образом, по мнению Вейдле, «не универсализм, а как раз европеизм Пушкина его (Достоевского. – А.К.) отчасти как будто и заразил (что видно и из слов “Дневника писателя” о народности стремления в Европу)»[359].

Достоевский, согласно Вейдле, не совсем точен и в другом отношении – в понимании самой природы гениальности вообще и пушкинского гения, в частности: «В отзывчивости самой по себе он (Достоевский. – А.К.) не пожелал узнать черту, присущую в той или иной мере всякому вообще гению»[360]. «Быть гением», по Вейдле, – «не значит уметь обходиться без чужого (в том числе и национально-чужого); это значит уметь чужое делать своим (курсив мой. – А.К.). Гений не есть призвание к самоисчерпыванию, но дар приятия и преображения самых бедных оболочек мира. Очень часто он состоит в способности доделать недоделанное, увидеть по-новому то, что уже было видено другими»[361].

Вейдле настаивал на том, что «восприимчивость столь же существенная черта гения, как и оригинальность (не та, которую приходится искать, а та, от которой нельзя избавиться)», однако «гении узкие и глубокие менее щедро ею наделены, чем те, что покоряют гармонией и широтою»[362]. Гений Пушкина Вейдле относит ко второй категории: «Его творчество напоминает Ариосто, стихи которого легко внушают мысль, что он лишь вполне удачно повторил не столь удачно сказанное другими, или Рафаэля, в чьем искусстве терпеливый знаток, начисто лишенный художественного чутья, нашел бы только полный инвентарь всего, что сделали итальянские мастера за предыдущие полстолетия. От гениев, ему родственных, Пушкина отличает, однако, глубокая осознанность его дара впитывать и преображать и особенно сознание той роли, которую призван выполнить этот дар не только по отношению к его собственному творчеству, но и к настоящему и будущему его народа»[363]. (В последующих изданиях последние слова заменены автором на: «ко всему будущему творчеству его народа»[364].)

Вейдле полагал, что «феномен Пушкина» есть прямое и непосредственное порождение деятельности реформ Петра Великого. В статье 1937 г. «Три России», опубликованной в тех же «Современных записках», он писал: «Он (Петр Великий. – А.К.) воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина; он думал о верфях и арсеналах, но вернул Европе Россию, а за ней весь православный мир: основанием Петербурга вновь соединил то, что было разъединено основанием Константинополя»[365].

Вейдле был одним из тех русских философов культуры, который считал Пушкина одним из главных культурных посредников между Россией и Европой, порожденных «послепетровской эпохой»: «Принимая или отбрасывая ту или иную часть русского литературного прошлого, он (Пушкин. – А.К.) знал, что и