Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

призваны, наслаждается, наконец, собственным бытием, обеспеченным созревшими уже и временем освященными установлениями»[311],– сказал тогда Александр.

А как же Россия? Что будет с ее «собственным бытием» и ее новыми установлениями? Император в польском Сейме сказал об этом крайне обтекаемо, вскользь упомянув, что польская конституция – лишь первый пример «законно-свободных учреждений, бывших непрестанно предметом Моих помышлений, и которых спасительное влияние надеюсь Я, при помощи Божией, распространить и на все страны, Провидением попечению Моему вверенные»[312]. Таким образом, подытожил царь, Польша дала ему «средство явить Моему Отечеству то, что Я уже с давних лет ему приготовляю, и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости»[313].

События показали, однако, что император не торопился выполнять свои обещания. Осенью 1818 г. в немецком Аахене состоялся конгресс «Священного союза» – объединения России, Австрии и Пруссии, который многими в Европе был тут же окрещен «союзом королей против народов». Разочарование в «Александре Благословенном» и тревога за судьбу Отечества охватила широкие круги образованной молодежи обеих российских столиц.

Одним из интеллектуальных лидеров петербургской «Зеленой лампы» был дипломат, журналист, художественный критик Александр Дмитриевич Улыбышев (1794–1858), чьи историко-публицистические доклады на заседаниях «Лампы» сразу становились программными credo всего объединения.

В этой статье нас будут интересовать три выступления Улыбышева на заседаниях «Лампы» – виртуозных по форме и глубоких по содержанию (их тексты на французском языке были найдены в архивах кружка). Это – «Разговор Бонапарта и английского путешественника» («Conversation entre Bonaparte et un voyageur anglais»), «Письмо другу в Германию о петербургских обществах» («Lettre à un ami d’Allemagne sur les sociétés de Pétersbourg») и антиутопия «Сон» («Un rêve»).

17 апреля 1819 г., на третьем заседании «Зеленой лампы» в квартире Н.В. Всеволожского, Улыбышев зачитал свой «Разговор Бонапарта с английским путешественником». Вымышленная история (посетивший якобы остров Св. Елены английский путешественник беседует с Наполеоном на политические темы) подтвердила репутацию Улыбышева как опытного дипломата, прекрасно ориентирующегося в хитросплетениях посленаполео-новской европейской политики.

Большой знаток «пушкинского круга» Б.В. Томашевский, исследовавший «Разговор» непосредственно в архиве, пишет: «В действительности автора не интересует ни психология Бонапарта, ни мнения англичан. Из уст подставных персонажей он дает свою оценку политического положения Европы… Сам Наполеон представлен в несколько идеализованном освещении. Он нисколько не похож на тот образ, который фигурировал в публицистике периода войны. Объясняется это тем, что политика Священного союза оказалась значительно реакционнее наполеоновской… Подобное изменение в оценке Наполеона позднее мы видим и в лирике Пушкина. Традиционный образ злодея, какой мы встречаем в “Наполеоне на Эльбе” и в “Вольности”, в 1819 г. становится уже анахронизмом»[314].

Во всем тексте «Разговора» сквозит разочарование тем, что лозунги «свободы народов», провозглашенные в ходе антинаполеновских войн, остались невыполненными. Когда в диалоге с «английским путешественником» Бонапарт говорит об «умственном солнце, подымающемся над горизонтом», его гость отвечает: «Пробуждение свободы во всех сердцах, великолепные обещания наших государей были для нас зарей, предвещавшей прекрасный день, но многочисленные тучи, появившиеся на политическом горизонте, мешают нам до сих пор видеть появление этого солнца»[315].

Подробный обзор политических изменений в послевоенной Европе (принятие конституций в Баварии и Бадене весной-летом 1818 г., борьба испанцев против короля Фердинанда и поддерживающей его инквизиции и т. д.) явился для Улыбышева лишь прологом к анализу внешней политики русского императора и инициированного им «Священного союза».

Анализ политической сущности этого «Союза» дается в «Разговоре» от имени Бонапарта. Отмечая, что события поставили императора Александра на первое место среди монархов Европы, Наполеон делает вывод, что у царя было два пути, чтобы укрепить свое положение: или завоевания, или овладение общественным мнением. Крушение самого Бонапарта показало опасность первого пути. Александр выбрал второй – отсюда поиски популярности и попытки придать своей политике ореол великодушия и благородства: «Мысль поставить начала веры в основу политики и таким образом осуществить химеру вечного мира поразила его воображение»[316].

Однако неопределенность принципов «Священного союза» позволяет по-разному трактовать цели и действия императора Александра. Подхватив мысль Бонапарта, «английский путешественник» рассуждает о русском царе: «Одни думали, что он пускает пыль в глаза, другие рассматривали Священный союз как христианский союз против неверных, что-то вроде крестового похода 19-го века; некоторые полагали, что это лига монархов против своих народов»[317]. «Путешественник» предполагает, что увлекшись мистицизмом, император собирается «провозгласить себя нового рода папой», располагающим армией в «восемьсот тысяч апостолов»[318].

… Следующая статья Улыбышева, представленная на заседании «Зеленой лампы», – «Письмо другу в Германию о петербургских обществах»[319] (сам автор до 16 лет жил с отцом-дипломатом в Саксонии). Статья открывается следующей «декларацией о намерениях»: «Мой дорогой друг! Вы спрашиваете у меня некоторые подробности о петербургском обществе. Я удовлетворю вас с тем большим удовольствием, что лишен всякого авторского самолюбия и правдивость – единственное достоинство, на которое я претендую»[320].

Давая общую оценку «петербургскому обществу», автор «письма» сразу формулирует свою главную идею: «Посещая свет в этой столице, хотя бы совсем немного, можно заметить, что большой раскол существует тут в высшем классе общества (курсив мой. – А.К.). Первые, которых можно назвать правоверными (погасильцами), – сторонники древних обычаев, деспотического правления и фанатизма, а вторые – еретики, защитники иноземных нравов и пионеры либеральных идей. Эти две партии находятся всегда в своего рода войне, – кажется, что видишь духа мрака в схватке с гением света; из этой-то борьбы происходят умственные и нравственные сумерки, которые покрывают еще нашу бедную родину»[321].

Итак, борьба еретиков с погасильцами (антоним просветителей – А.К.) – вот он, улыбышевский прототип Азиопы! «Сумеречность» русской жизни, согласно Улыбышеву, порождается и постоянно поддерживается борьбой двух фантасмагорических начал – «духа мрака» и «гения света». Трудно представить себе, какой хохот раздавался в квартире Всеволожских на том заседании «Лампы», большинство членов которой составляли офицеры-театралы.

Улыбышев продолжает свое «письмо», с видимым удовольствием конкретизируя существо конфликтующих партий правоверных и еретиков (или, как их еще называет автор, скифов и европейцев). Он начинает с «правоверных»: «Их партия более многочисленна в провинциях, где они, как совы, кричат одни среди ночи, которая все более и более сгущается по мере удаления их жилища от столицы; но здесь (в Петербурге. – А.К.), к счастию, с каждым днем их делается меньше, и часто в доме, где отец принадлежит к царствованию Ивана Васильевича, дети живут в веке Александра»[322].

«Этих так называемых патриотов, – продолжает Улыбышев, – можно узнать по некоторой грубоватости манер и дерзкой привычке говорить “ты” всем, на кого они смотрят, как на низших. Они говорят почти исключительно по-русски, и если им