Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

сушею и обходится втрое дороже. Когда же лед на Неве трогается, город выходит на набережные и следит за этим, как в Ньюмаркете следят за последним поворотом. Обычай требует, чтобы комендант крепости переправился через реку с кубком невской воды и поднес его государю; кубок, как меня уверяют, возвращают наполненным золотом, из чего я заключаю, что весны здесь ожидают с нетерпением, далеко превосходящим поэтическое.

Толпа стояла на набережных до темноты, и я поймал себя на том, что весь вечер мысленно описываю это зрелище лицу, вовсе меня о том не просившему.

Дальше Гренвиль писал о купцах, которые, по его наблюдению, процветали хотя бы потому, что были решительно всем недовольны. Пенька подорожала, сала ожидали мало, казенные подряды достались не им. В Англию шли лен, пенька, железо, корабельный лес; обратно — сукно, металлические изделия и колониальные товары. Я читала уже внимательнее, по привычке задерживаясь на ценах и товарах, и почти рассмеялась, когда обнаружила, что именно этого он от меня и ожидал.

Готового съестного не везут вовсе, и, когда я по неосторожности спросил о причине, мне ответили, что русские едят свое. Ответ этот я записал, ибо он показался мне не столько объяснением, сколько привычкой.

Слушая их, я думал, что вы провели бы этот час с большей пользою: мне достался один лишь вид почтенных людей, недовольных ценами.

О дворе он писал уже короче. Александру было двадцать четыре; вокруг него собрались молодые люди приблизительно тех же лет и того же образования, которые за чаем перекраивали империю «с непринужденностью, какой я не встречал и в Оксфорде, где перекраивали, впрочем, одну лишь Европу». Вельможи прежнего царствования наблюдали за ними молча, и Гренвиль, судя по всему, находил их лица занимательнее большей части происходивших реформ.

Я разбираю их без труда — это, в сущности, то, чему я выучился за несколько лет службы. Досадно лишь, что человеку моего звания не с кем поделиться подобными наблюдениями, а они, смею думать, того стоят.

Из застольных предметов один, быть может, займет вас более прочих.

Здесь говорят о том, чтобы отправить два корабля на Камчатку и к американским берегам — не иначе как кругом света, ибо иной дороги туда нет. Поселения их снабжаются обозами через всю Сибирь, что отнимает годы и разоряет компанию, которая второй год не в состоянии свести счеты. Уверяют, что дело решится к осени; годных судов в России не находится, и покупать их поедут за границу, вернее всего — к нам.

Замечательно, однако, что во всем этом предприятии людей, с которыми мне случилось говорить, тревожит не море и не японцы, но провизия. Плавание рассчитано на три года; солонина делается негодной к исходу шестого месяца. Меня спрашивали — как англичанина и, следовательно, как человека, обязанного знать о кораблях все, — правда ли, что в Англии выучились сушить мясо и овощи так, что они сохраняются год и долее.

Я отвечал, что не только слышал о подобном, но и лично знаком с человеком, который имеет такую мануфактуру.

Я машинально потянулась к чистому листу, уже прикидывая, сколько провизии потребуется на один корабль и сколько места она займет после сушки, но рука остановилась на полпути. Гренвиль писал дальше.

Признаюсь вам, графиня, что это был единственный случай за всю зиму, когда я говорил о предмете, в котором что-нибудь понимаю; и понимаю я его единственно потому, что некая особа однажды употребила два часа на объяснения человеку, не имевшему на них ни малейшего права. Жаль, что объяснять пришлось мне: вас выслушали бы с большим толком.

Свечи уже заметно оплыли. На полях письма свет лежал неровно, и последние строки пришлось читать, чуть повернув лист.

Весной, графиня, здесь перестают темнеть ночи. Уже теперь сумерки не доходят до настоящей темноты: в полночь с набережной виден противоположный берег, а небо остается зеленоватым и необыкновенно высоким. Меня уверяют, что к июню темнота исчезнет вовсе и что к этому привыкают на третий год.

Зимою я писал вам, что здешние ночи бесконечно холодны. Теперь они бесконечно светлы, и я нахожу, что от этого ничего не переменилось: свет, которого мне недостает, светит не здесь.

Остаюсь, миледи, вашим искренним другом,

Гренвиль Л. Г.

Я еще раз прочла последние строки, задержалась на подписи и сложила письмо по старым сгибам. Из гостиной вдруг отчетливо донесся голос Кока:

— Нет, доктор, вы опять считаете неправильно.

Моррис ответил что-то неразборчивое, Шарлотта рассмеялась. Судя по всему, партия в триктрак продолжалась и близилась к тому моменту, когда Кок окончательно убедит Морриса, что проигрывает тот исключительно по собственной вине.

Я улыбнулась, развернула перед собой чистый лист и взялась за перо. Несколько первых обращений пришли в голову и были отвергнуты одно за другим, прежде чем я наконец начала писать.

Милорд…

Глава 12

— Свеклу губят дважды, графиня, — объявил Кок, отодвигая тарелку. — Первый раз в мае, когда сеют вразброс, второй в июне, когда жалеют вырвать лишнее. Дайте мне карандаш.

Карандаш ему подал Фентон, бумаги на столе не оказалось, и Кок, недолго думая, придвинул к себе блокнот Шарлотты. Через минуту на чистом листе появились две гряды, между ними расстояние, отмеченное чертой, а поверх всего размашистая цифра, значения которой я так и не узнала, потому что Кок уже говорил дальше.

— Замочите семя на сутки. Не двое, иначе оно задохнется. Кладите по два в одно место, а после того, как выйдет второй настоящий лист, оставляйте лучший.

— А второй?

— Второй вон, — не допускающим возражений тоном ответил Кок и сурово на меня посмотрел. — Вот тут вас и подведут. Вы поручите это человеку, вернетесь к вечеру и обнаружите, что свекла стоит гуще, чем стояла утром, а человек будет совершенно доволен собой. Не со зла, графиня. Просто хороший росток выдернуть жалко, а через месяц из этой жалости вы получите вдвое больше ботвы и вдвое меньше корня.

Я потянулась за чашкой, и за столом на несколько секунд стало тихо. Этой паузы, видимо, и ждал Эдмунд: он сидел на дальнем конце стола, выпрямившись сильнее обычного, и время от времени поглядывал в нашу сторону, но всякий раз, когда Кок продолжал говорить, снова принимался за завтрак. Я знала, чего он ждал, еще со вчерашнего вечера, когда они с Уильямом слишком старательно обходили разговор о деньгах.

— Миледи, — начал наконец Эдмунд. — Мы посчитали.