Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Ну, — сказал Лукич. Он стоял рядом и смотрел на новые ЗИСы с таким лицом, с каким смотрят на покойника. — Ну, Батя. Это что ж такое.

— ЗИС, — сказал Колька.

— Это не ЗИС, — сказал Лукич. — Это гроб на колёсах. Кабина из досок. Фара одна. Тормоза… — Он махнул рукой. — Это что, они на заводе с ума сошли? Это ж как в двадцатом году. На этом ездить нельзя.

Колька обошёл ЗИС. Постучал по кабине. Доски. Крепкие. Сосна. Пахнут смолой.

— Можно, — сказал он.

— Чего можно?

— Ездить. — Колька постучал по плоскому крылу. — Смотри. Крыло прямое. Погнул — выпрямил кувалдой. Кабина деревянная — пробило, гвоздём заделал. Доску прибил. Фара одна — без фар всё равно ездим. Тормоза сзади — тормози заранее. — Он выпрямился. — Ломаться нечему, Лукич. Всё, что ломается, они сняли.

Лукич смотрел на него.

— Это ты сейчас его хвалишь? — спросил он.

— Хвалю.

— Ломаться нечему, — повторил Лукич медленно. Как будто пробовал. — Ломаться нечему.

Он обошёл ЗИС. Постучал по кабине сам. Послушал.

— Ну, — сказал Лукич. — Ну, если нечему. Тогда ладно.

Одну из новых машин дали Кравчуку.

Кравчук ходил вокруг неё полчаса. Стучал по доскам. Заглядывал под крылья. Садился в кабину, вылезал, садился опять. Наконец вылез, отошёл на три шага, посмотрел.

— Як хата, — сказал он. — Дерев’яна. Як у нас у селі. — И засмеялся. — Ну, хата так хата. Буду жить.

Он погладил дверцу. Доску.

— Хата, — сказал он. — Так и звать буду. Хата.

Четырнадцатого ночью роту подняли по тревоге.

Не снаряды. Не патроны. Люди.

Гвардейская дивизия. Колька узнал это у причала, позже. А сначала просто: станция в лесу, эшелон, и из эшелона люди. Много. Тысячи. Молодые. Очень молодые. В новых гимнастёрках, как те, в излучине. С новыми автоматами. С касками на ремнях. С вещмешками. Они выгружались в темноте, тихо, быстро, строились повзводно и шли к машинам.

Рота возила их всю ночь. От станции к Волге. Пятнадцать вёрст по пойме. По песку. По гатям. Без фар. В кузов Захара садилось тридцать человек. Стояли плотно, держась друг за друга. Молчали. Колька слышал их дыхание за кабиной. Иногда кто-то тихо говорил. Иногда смеялся. Нервно. Коротко.

Стёпка сидел в кабине и смотрел на них в заднее окошко. Колька видел, что они его ровесники. Почти. Года на три старше. На четыре.

У Волги, у Красной Слободы, их высаживали на берег. На песок. Дальше пешком. К причалам.

Колька на последнем рейсе не уехал сразу.

Поставил Захара в кустах. Вылез. Пошёл к реке. Стёпка пошёл за ним. Колька не прогнал.

Они стояли на высоком месте, на песчаном бугре, у вербы, и смотрели.

Через Волгу, напротив, горел город. Ночью он горел ярче, чем днём. Красный. Весь. По воде шли отблески. Над водой висели ракеты. Немецкие. Белые. Осветительные. Они висели на парашютах, медленно опускались, и под ними Волга была белая, как молоко. Видно каждую лодку.

А лодок было много.

Катера. Бронекатера. Баржи. Рыбачьи лодки. Плоскодонки. Колька увидел среди них одну, длинную, чёрную, и на корме человека с шестом. Может, Ерофей. Может, не он. Отсюда не разобрать.

На всё это грузились они. Молодые. Из его кузова. В касках. С автоматами. Они сходили с причала в катера, в баржи, плотно, как в кузове, и катера отходили. И шли через Волгу. Туда. В огонь.

С того берега по воде били. Колька видел, как вокруг катеров встают столбы. Белые в свете ракет. Как трассы, красные, зелёные, идут по воде. Как один катер, посередине реки, вдруг вспыхнул. Весь. И пошёл вниз по течению, горя.

Следующий шёл.

И следующий.

Стёпка стоял рядом. Колька чувствовал его плечо. Мальчишка не шевелился.

— Они туда, — сказал Стёпка. — В город.

— В город.

— Там мой завод.

— Там.

Стёпка помолчал.

— Они его держать будут? — спросил он.

— Будут.

— А если не удержат?

Колька смотрел на Волгу. На катера. На огонь. На горящий катер, который несло течением, и он всё горел и горел и становился всё меньше.

Тут и встанем, говорил он. На пароме. Три недели назад. Лукич не спросил. Стёпка спросил: кто? Он сказал: все.

Вот они. Все. Встают.

— Удержат, — сказал Колька.

Стёпка посмотрел на него.

— Вы знаете?

Колька не ответил сразу. Он смотрел, как очередной катер отходит от причала. Как в нём, плотно, стоят каски. Как катер выходит из тени берега на белую воду.

— Знаю, — сказал Колька. — Только не знаю, кто из них.

Стёпка не понял. Колька видел, что не понял. Это было хорошо.

Они стояли до рассвета. Катера шли до рассвета. Потом рассвело, и над Волгой встал туман, и в тумане перестало быть видно, кто плывёт и кто не плывёт. Только звук. Моторы. Выстрелы. И дым над городом, который поднимался над туманом.

— Пойдём, — сказал Колька. — Спать надо. Ночью опять.

Стёпка пошёл.

У Захара он остановился. Посмотрел на дверцу. Чистую. Серую. С проступающим крестом.

— А почему у него не написано? — спросил Стёпка. — Вы на стене написали «Захар». А на нём нет.

— Смыло, — сказал Колька. — Рекой.

— Давайте напишем.

— Нет.

— Почему?

Колька открыл дверцу.

— Не я писал, — сказал он. — Та, кто писала, напишет.

— А кто писал?

— Одна регулировщица.

— А где она?

Колька сел в кабину.

— Не знаю, — сказал он.

Стёпка залез следом. Сел. Положил ключ на колени.

— Найдёте? — спросил он.

Колька завёл Захара.

Захар схватил с полуоборота. Шесть цилиндров. Ровно.

— Найду, — сказал Колька.

Он не знал. Это он не знал. Это он просто сказал. Как тогда, про ветер.

Но сказал.

Глава 13

«Эмку» Колька услышал раньше, чем увидел.

Она шла по лесной дороге со стороны Ахтубы, днём, когда по дорогам никто не ездил, и шла неправильно. Газовала на песке, буксовала, выла. Так ездят те, кто песка не видел. Колька вылез из-под Захара, вытер руки и пошёл посмотреть, кто там такой смелый.

«Эмка» стояла на повороте у трёх дубов. Сидела в песке по ступицы. Задние колёса крутились, песок летел струями. Из-под капота шёл пар.

Шофёр за