Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

берег. Работать на переправах. Возить к реке то, что повезут на этот берег, в город. Снаряды, патроны, хлеб. Город будут держать.

Переправлялись на пароме, ночью, у центральной пристани.

Колька въехал на паром последним. С Захаром. Рота ушла раньше, на других рейсах. Паром был старый, деревянный, на барже, буксир тянул его на тросе. На пароме стояли Захар, полуторка с ранеными и пушка без передка, которую кто-то бросил на пристани.

Стёпка стоял у борта. Рядом Лукич. Рядом Колька.

Паром отошёл.

Колька смотрел назад.

Город горел. Весь. От Тракторного до юга, вёрст на сорок вдоль реки. Огонь стоял над ним стеной. Красной. Тени домов в огне, чёрные, без крыш. Трубы заводов. Элеватор на юге, огромный, тёмный. И высота над городом, рыжая, с двумя баками. Баки было видно на фоне огня. Два круглых чёрных силуэта.

Волга внизу была красная. Огонь отражался в ней от края до края. Где-то на воде ещё горела нефть, пятнами, островами. Паром шёл между ними.

Стёпка смотрел на город. Молча. Держал ключ.

Над городом снова загудело. Далеко, высоко. Самолёты. Ночные. Бомбы падали в огонь. Огонь вздрагивал.

Лукич стоял у борта. Снял пилотку.

— Это что ж, — сказал он. — Это ж всё. Это ж весь город.

Колька смотрел.

Он думал про женщину с машинкой «Зингер». Про детей на верёвке. Про ноги в домашних тапках. Про девчонок-зенитчиц на бугре, которые опустили стволы. Про рабочих в кепках в люках. Про автобазу у оврага. Про женщину-механика, которая спросила: немец придёт?

Пришёл.

— Тут и встанем, — сказал Колька.

Лукич повернул голову.

Стёпка повернул голову.

— Тут, — сказал Колька. — Дальше не пойдём. Тут встанем.

Лукич смотрел на него. Потом на горящий город. Потом опять на него. Колька ждал: сейчас спросит. «Опять знаешь?»

Лукич не спросил.

— Тут, — сказал Лукич. — Ну, значит, тут.

И надел пилотку.

Стёпка смотрел на Кольку.

— Чего встанем? — спросил он. — Кто?

— Все, — сказал Колька.

— А откуда вы знаете?

Лукич положил ему руку на плечо. Тяжёлую. Широкую.

— Он знает, Степан, — сказал Лукич. — Ты не спрашивай. Он у нас такой. Контуженный.

Стёпка посмотрел на Лукича. На Кольку. На город.

— А папка? — спросил он.

Колька не ответил сразу.

— Папка там, — сказал он. — На заводе. Завод стоит.

— Стоит, — сказал Стёпка. — Я видел.

— Значит, и папка стоит.

Стёпка повернулся к городу. Держал ключ. Смотрел, как горит его улица, его школа, его завод, его город. Не плакал.

Паром шёл через Волгу. Медленно. Буксир тянул. Огонь отражался в воде. Сзади, на том берегу, бомбы падали в огонь.

Впереди был левый берег. Тёмный. Лес. Песок. Ни одного огня.

Колька стоял у борта и не оборачивался больше.

Глава 12

Левый берег был другой страной.

Колька понял это в первое же утро. Проснулся под Захаром, вылез, огляделся и не узнал ничего.

Леса. После трёх месяцев степи, после пыли и полыни, после горизонта без единого дерева, вокруг стоял лес. Настоящий. Дубы, старые, в три обхвата. Осокори, высокие, с белыми стволами, с листьями, которые шелестели от любого ветра. Вербы над водой. Тальник по пескам. Ежевика. Под ногами не пыль, а песок, белый, сыпучий, и прелые листья, и тень.

И вода. Везде. Протоки, ерики, старицы, озёра. Пойма между Волгой и Ахтубой была как губка. Вёрст двадцать в ширину, и вся в воде. Вода стояла в низинах, текла по протокам, блестела между деревьями. Над водой висели комары. Над комарами стрекозы.

Через Волгу, на том берегу, на правом, на горе, стоял дым.

Его было видно отсюда всегда. Утром, днём, вечером. Дым над городом. Чёрный, серый, рыжий. Иногда сквозь дым проступали коробки домов, трубы, элеватор на юге. Иногда ничего не проступало. Только дым. И звук. Ровный, непрерывный, тяжёлый. Как будто там, за рекой, работала огромная машина и никак не могла заглохнуть.

Колька это уже говорил себе. На Осколе. На Дону. Здесь машина была больше.

Возили ночью.

Днём по левому берегу били из-за Волги. Немцы сидели на высотах, на правом берегу, и видели всю пойму, как на ладони. Любую машину. Любую пыль. Днём машины стояли в лесу, под деревьями, накрытые ветками. Люди спали.

Ночью ехали.

Склады были в лесу, в глубине, у железной дороги. Переправы были у Волги. Между ними вёрст пятнадцать по пойме. По песку. По гатям. Через протоки по мостикам из брёвен. Без фар.

Без фар Колька ездил и раньше. Под Москвой, зимой, по снегу. Снег светится. Здесь песок тоже светился, белый, но лес над ним был чёрный, и дорога пропадала под деревьями совсем. Колька ехал по звёздам, когда видел звёзды. По силуэтам деревьев. По памяти. В первую неделю он прошёл каждую дорогу днём, пешком, и запомнил. Каждый поворот. Каждое дерево. Каждую яму.

Потом показывал другим. По одному. Как в степи. Петьку. Ваську. Стёпку.

Стёпку не надо было показывать. Стёпка ездил с ним в кабине, каждую ночь, в Лукичовой гимнастёрке, перешитой поваром, и запоминал сам. Колька однажды сбился, на развилке у трёх дубов, свернул не туда. Стёпка сказал тихо:

— Левее. Там дуб с дуплом. Мы мимо дупла ехали.

Колька свернул левее. Был дуб с дуплом.

— Ты как запомнил?

— Не знаю, — сказал Стёпка. — Запомнил.

Ключ на семнадцать лежал у него на коленях. Всегда.

Песок был хуже грязи.

Грязь под Гжатском держала хоть как-то. Брёвна лежали, колёса шли. Песок не держал ничего. ЗИС с полным кузовом садился в него по ступицы на первом же сыпучем месте и стоял. Колёса крутились, песок летел струями. Машина закапывалась сама. Глубже. Ещё глубже. До рамы.

Рота стояла в песке каждую ночь. Толкали. Подкапывали. Тянули тросом.

Колька думал неделю. Потом вспомнил.

Не здесь. Там. В той жизни. Пустыня. Этап. Дюны. Штурман кричит в шлемофон: давление! Давление спускай! И механики бегут к колёсам, откручивают золотники, и воздух шипит, и колесо садится, становится плоским, широким, мягким. Как лапа у верблюда. И грузовик, который только что стоял в песке намертво, выползает. Медленно. Но выползает.

Колька подошёл к Захару, нагнулся к переднему колесу и открутил колпачок.

— Батя! — Лукич появился сразу, как будто из-под земли. — Ты чего?

— Давление спускаю.

— Зачем⁈

— Чтобы по песку шёл.

— Он же на