Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

байковым одеялом. Синим. В клетку. Из-под одеяла торчали ноги. В домашних тапках.

Колька понял.

— Мама? — спросил он.

— Мама, — сказал мальчишка.

— Ты её откопал?

— Я и дядьки. Дядьки ушли. Им на завод. — Мальчишка посмотрел на ключ в руках. — Я ключом копал. Сначала руками. Потом нашёл ключ. Ключом легче.

Колька посмотрел на ключ. Рожковый. Большой. На семнадцать. Чужой. Это было понятно сразу: мальчишка держал его, как держат чужое, неловко, обеими руками.

— Чей ключ?

— Не знаю, — сказал мальчишка. — Тут лежал. В кирпичах.

Он посмотрел на одеяло.

— Она в погреб не пошла, — сказал он. Спокойно. Как про погоду. — Она бельё снимала. Во дворе. Говорит, сгорит бельё. Я пошёл в погреб, а она бельё. Потом бомба. Потом всё.

Колька сел на ступеньку рядом.

Мальчишка не плакал. Сидел ровно. Держал ключ.

— Как звать? — спросил Колька.

— Стёпка. Гончаров Степан.

— Отец где?

— На заводе. В сборочном. Он с утра на смене. — Стёпка посмотрел на завод. На ворота, из которых выходили танки. — Он не пришёл.

— Может, придёт.

— Может, — сказал Стёпка. — Там танки. Он, может, на танке поехал. Он умеет. Он трактора собирает.

Колька посмотрел на ворота. На танки. На людей в кепках в люках.

Он подумал, что сейчас должен сказать что-то. Взрослое. Правильное. Он не знал что. В той жизни у него не было детей. Жена ушла двадцать лет назад, детей не было. Он не знал, что говорят мальчишкам в пятнадцать лет, когда мать лежит под одеялом в клетку.

— Стёпка, — сказал он. — Поехали.

— Куда?

— С нами.

Стёпка посмотрел на него.

— А мама?

Колька посмотрел на одеяло.

— Маму похороним, — сказал он. — Сейчас. Тут. В саду. А потом поехали.

— А папка?

— Папку найдём.

— Как найдём? Вы ж уедете.

Колька подумал.

— Напиши ему, — сказал он. — Где ты.

— Чем? Бумаги нет.

Колька огляделся. У груды лежали обгорелые доски. Он поднял одну. Отломил угол. Угол был чёрный, обугленный. Уголь.

Он протянул Стёпке.

— На стене, — сказал он. — Крупно. Чтобы видно.

Стёпка взял уголь. Посмотрел на него. Встал. Подошёл к уцелевшей стене соседнего дома, к забору, к кирпичному столбу ворот, белёному. Подумал. И написал. Крупно. Кривыми буквами. С нажимом.

ПАПА Я С ШОФЁРАМИ. СТЁПА.

Отошёл. Посмотрел.

— А с какими шофёрами? — спросил он. — Он не поймёт.

Колька взял у него уголь. Дописал ниже:

ЗИС ЗАХАР.

Стёпка посмотрел.

— Захар это кто?

— Машина, — сказал Колька. — Увидишь.

Мать Стёпки похоронили в саду. Под яблоней. Колька копал сапёрной лопаткой из кабины. Стёпка копал ключом. Земля была мягкая, садовая, копать было легко. Колька завернул её в синее одеяло, как было. Опустил. Засыпали.

Стёпка постоял над холмиком. Потом нашёл в груде кирпич. Целый. Красный. Положил сверху.

— Чтобы знать, — сказал он.

Колька взял его за плечо и повёл к заводу.

У Захара стояли Лукич и Бельский. Раненых уже грузили в кузов. Лукич увидел мальчишку. Посмотрел на Кольку.

— Это кто?

— Стёпка, — сказал Колька. — С нами.

Лукич смотрел на мальчишку. На майку. На босые ноги. На ключ в руках.

— Мать? — спросил Лукич. Тихо.

— Мать.

Лукич кивнул. Снял пилотку. Подержал. Надел. Подошёл к Стёпке и, ни слова не говоря, снял с себя гимнастёрку и надел на мальчишку. Через голову. Гимнастёрка висела на Стёпке, как мешок, до колен.

— Сапоги найду, — сказал Лукич. — Ты, Степан, у меня не на учёте. Понял? Не на учёте. Тебя нет.

— Как нет?

— Так, — сказал Лукич. — Нет, и всё. Пока что.

Бельский стоял рядом. Смотрел на мальчишку через треснутое стекло очков. Колька ждал, что он скажет. Мальчишка в роте. Гражданский. Пятнадцать лет. Не положено.

Бельский поправил очки.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — У меня очки разбиты. Мальчика не вижу.

И пошёл к своему ЗИСу.

Два дня рота возила раненых к переправам. С севера, от завода. С запада, с окраин. Из города.

Стёпка ездил с Колькой. Сидел в кабине Захара, между Колькой и Кравчуком, в Лукичовой гимнастёрке до колен, в сапогах на четыре размера больше, которые Лукич нашёл неизвестно где и набил газетой. Ключ держал на коленях. Не выпускал.

Он молчал. Смотрел в окно. На город. Узнавал улицы. Губы шевелились: это школа, это баня, это клуб. Клуба не было. Бани не было. Школа стояла, без крыши.

На второй день Колька заметил, что Стёпка смотрит не в окно. На руки. На Колькины. На руль, на рычаг, на педали. Смотрит, как Колька переключает. Как выжимает сцепление. Как перегазовывает. С паузой.

— Ты чего? — спросил Колька.

— Ничего, — сказал Стёпка. — Папка так же делает. На тракторе. Двойной выжим.

— Двойной выжим, — сказал Колька. — Правильно.

— Он меня учил, — сказал Стёпка. — На тракторе. На заводском дворе. Я один раз сам ехал. По прямой.

— Ещё поедешь.

Стёпка посмотрел на него.

— На этом?

— На этом.

Стёпка посмотрел на руль. На ключ у себя на коленях. Потом отвернулся к окну. И Колька увидел, как у него дрожит подбородок. Один раз. Сильно.

Потом перестал.

Двадцать пятого вечером на Захара упала стена.

Не на Захара. Рядом. На ЗИС Бородина, который шёл вторым. Бородин вёз раненых по улице у вокзала, и стена дома, горевшего с двадцать третьего, рухнула на улицу. Целиком. Колька видел в зеркале, как она пошла. Медленно. Как будто думала.

ЗИС накрыло наполовину. Кабину. Кузов остался.

Бородина вытащили через час. Живого. С переломанными ногами. Раненых из кузова вытащили раньше. Все живые, кроме одного, который и так был тяжёлый.

Бородин лежал на носилках у Захара. Тихий мужик из-под Коломны. Ничего не говорил. Смотрел на Кольку. Потом сказал:

— Машину жалко. Равилева. Он её мне доверил.

Равиль стоял рядом. Наклонился к нему.

— Ничего, — сказал Равиль. — Ты мне её вернёшь. После войны. В Казани.

— Как я её верну? Её ж стеной.

— Другую вернёшь, — сказал Равиль. — Я не жадный.

Бородина увезли на пароходе. С ранеными. На тот берег.

В ту же ночь пришёл приказ.

Роту переправляют на левый