Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

рулём жал на газ. За шофёром, на заднем сиденье, кто-то сидел. Несколько человек. В кузове на крыше лежали чемоданы, привязанные верёвкой, и что-то большое в чехле.

— Стой! — крикнул Колька. — Газ брось! Закопаешь!

Шофёр бросил газ. Мотор заглох. Пар повалил сильнее.

Дверца открылась. Задняя. Из неё вылез человек.

Невысокий. В гимнастёрке, в юбке, в сапогах. На голове танкошлем. Чёрный, кожаный, ребристый, потёртый, со свисающими ремешками.

Колька остановился.

Человек снял шлем. Светлые волосы, короткие, по-мальчишески. Лицо не красивое, живое. Глаза весёлые и усталые.

— Узнаёте? — спросила Нина Ланская и подняла шлем. — Ношу.

«Эмку» вытащили Захаром. Колька спустил ей давление в задних колёсах, накинул трос Митяя, и Захар выдернул её из песка, как морковку из грядки. Шофёр «эмки», пожилой, сердитый, смотрел, как Колька спускает воздух, и порывался что-то сказать, но Нина сказала ему: «Петрович, не надо», и он не стал.

Бригада вылезала из «эмки», пока Колька возился.

Первым вылез толстый человек в сером костюме. В шляпе. Посреди поймы, в десяти верстах от горящего города, в шляпе. Он огляделся вокруг с ужасом и сказал громко, раскатисто:

— Зайцев! Аполлинарий Зайцев! Московская эстрада! — И тут же, тихо, Лукичу, который как раз подошёл: — Голубчик, а тут не стреляют?

Лукич посмотрел на него. Узнал. Колька видел, как Лукич узнал.

— Тут, голубчик, — сказал Лукич, — как и в прошлый раз. Как повезёт.

Зайцев побледнел и узнал Лукича тоже.

Вторым вылез баянист. Сухой, пожилой, в очках. С баяном в чехле, который он держал перед собой обеими руками. Колька узнал и его. Фёдор Кузьмич. Баянист ни с кем не поздоровался. Он поставил баян на пень, расстегнул чехол, отвернул край. Посмотрел на мехи. Потом поднял глаза и нашёл Кольку.

И показал пальцем на мехи.

Там, на углу, на третьей складке, была заплата. Чёрная. Резиновая. Из камеры. Колька клеил её год назад, под Ельней, на поляне, ночью, при коптилке.

Заплата держала.

— Как на карбюраторе, — сказал Фёдор Кузьмич. Это было первое, что Колька от него слышал за всё время. Он помолчал. Потом добавил: — Ни разу не травила. Год.

И застегнул чехол.

Третьим из «эмки» вылез фокусник. Молодой, тощий, чернявый. Он увидел Равиля, который стоял у мотоциклов, и пошёл к нему, улыбаясь, протягивая руку. Равиль спрятал руки за спину.

— Нет, — сказал Равиль. — Не надо. Я помню. Опять яйцо.

Фокусник пожал плечами. Повернулся. И из-за уха у Равиля, у самого виска, вынул яйцо.

Рота заржала.

У «эмки» кипело.

Шофёр Петрович стоял у капота и смотрел на пар с таким лицом, с каким Лукич смотрел на ЗИС-5В. Пожилой, лысый, с вислыми щеками, в кожанке, которая ему была мала. Возил артистов с весны. До войны возил какого-то начальника в Москве и, видно, до сих пор не мог простить войне, что она отняла у него асфальт.

— Песок, — сказал он Кольке. Обвиняюще. Как будто Колька этот песок насыпал. — Весь день песок. С утра. От Ахтубы. Она у меня на песке горит. Не тянет.

Колька открыл капот. Пар ударил в лицо, он отвернулся, подождал. Посмотрел.

Радиатор спереди, соты, был забит. Не грязью. Пухом. Тополиным, ивовым, белым, вперемешку с пылью и мошкой. Плотно, как войлоком. Воздух через такое не идёт.

— Вот, — сказал Колька. — Не песок. Пух.

— Какой пух? — сказал Петрович. — Осень.

— А с весны, — сказал Колька. — Вы его с весны собираете.

Петрович нагнулся. Посмотрел. Покраснел.

— Я ж его мыл, — сказал он. — В Саратове. В мае.

— С мая много пуха.

Стёпка стоял рядом. Он всегда стоял рядом, когда Колька лез в мотор. Смотрел. Колька протянул ему руку, не оборачиваясь.

— Щётку. Под сиденьем. И ведро.

Стёпка принёс. Он знал, где под сиденьем щётка, где ведро, где ветошь. Колька ему ни разу не показывал. Стёпка сам смотрел.

Колька выбивал пух щёткой изнутри, из-за вентилятора, наружу, чтобы не вбить глубже. Пух летел, как снег. Стёпка лил воду из ведра. Тоже изнутри. Тонкой струйкой, как Колька показал, один раз, рукой.

Петрович стоял и смотрел. Сначала сердито. Потом с интересом. Потом присел на корточки и тоже стал смотреть, что Колька делает за вентилятором.

— Изнутри, — сказал он. — А я снаружи всегда.

— Снаружи вбиваете.

— Вбиваю, — согласился Петрович. Помолчал. — Тридцать лет за рулём. Царя возил. Нет, вру, не царя. Губернатора. А такого не знал.

— Теперь знаете.

Петрович посмотрел на Стёпку. На гимнастёрку до колен. На ключ, который торчал у Стёпки из кармана.

— Это сын, что ли? — спросил он.

Колька не успел ответить.

— Нет, — сказал Стёпка. — Я сам по себе.

— Сам по себе, — повторил Петрович. — Ну-ну. А щётку держишь, как сын.

Стёпка покраснел. И ничего не сказал.

Радиатор после пуха стал светлый, видно насквозь. Колька долил воды. «Эмка» постояла, остыла, завелась. Стрелка легла на место.

Петрович ходил вокруг неё и молчал. Потом подошёл к Кольке.

— Ты это, — сказал он. — Колёса-то мне зачем спустил?

— Чтобы по песку.

— А на твёрдом?

— На твёрдом подкачаете.

— А насос?

— У Лукича.

Петрович подумал. Посмотрел на свои колёса, которые стояли плоские, как лепёшки. Посмотрел на Кольку.

— Тридцать лет, — сказал он. — Тридцать лет за рулём.

И пошёл к Лукичу за насосом. Но насос не взял. Колёса оставил как есть.

Нина ходила вокруг Захара.

Колька шёл за ней. Нина смотрела на серую краску. На пятна. На проступающий крест. На брус за кабиной, наполовину чёрный, наполовину светлый. Потрогала брус рукой.

— Это от неё? — спросила она. — От Дуськи?

— От неё.

— А она где?

Колька подумал, что все спрашивают. Гришка. Валя. Сенька. Теперь Нина. Как будто Дуська была не машина, а человек, которого все знали.

— Сгорела. В январе. Под Можайском. Патроны везла.

Нина остановилась.

— Довезла? — спросила она.

— Довезла.

Нина кивнула. Положила ладонь на брус. Постояла так. Потом убрала руку.

— Мне про неё писали, — сказала она. — Про Дуську. После газеты. Мне, знаете, сколько писем пришло после той газеты? Мешок. Почтальон носил, ругался. Солдаты. Пишут: видели вас в газете, в шлеме, на машине. А одни написали: передайте шофёру, что мы его машину на