Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

Действительно, Гегель не просто утверждал, что формы мысли зависят от содержания. Гегель отождествил формы с содержанием, отождествив бытие с мыслью. Кант ввел понятия формы и содержания, чтобы разделить объективное и субъективное, Гегель уничтожил эту противоположность, уничтожив объективное, слив его с субъективным.

«<…> Вещь не может быть для нас не чем иным, кроме как нашим понятием о ней, — пишет Гегель. — Если критическая философия понимает отношение между этими тремя терминами [субъект, объект и мысль — Г. Щ.] так, что мы ставим мысли между нами и вещами, как средний термин, в том смысле, что этот средний термин скорее отгораживает нас от вещей, вместо того, чтобы смыкать нас с ними, то этому взгляду следует противопоставить то простое замечание, что как раз эти вещи, которые якобы стоят на другом конце, по ту сторону нас и по ту сторону соотносящихся с ними мыслей, сами суть вещи, сочиненные мыслью (Gedankendinge)» [Гегель, 1937, V, с. 11].

Таким приемом Гегель устраняет проблему отражения. Если сами предметы, их сущность и природа есть только мысль, то процесс познания, процесс превращения объективного в субъективное, в котором запутался Кант, не представляет никаких затруднений. Для Канта определения мысли были чем-то внешним по отношению к предметам и ощущениям, формой, отличной от содержания и только находящейся в нем. Для Гегеля, наоборот, определения мысли, понятия, то есть формы составляют само содержание.

«<…> Если верно, что природа, своеобразная сущность, как истинно пребывающее и субстанциональное в многообразии и случайности явлений и преходящем проявлении есть понятие вещи, всеобщее в самой этой вещи (как, например, каждый человеческий индивидуум, хотя и есть нечто бесконечно своеобразное, все же имеет в себе prius (первичное) всего своего своеобразия, prius, состоящее в том, что он в этом своеобразии есть человек, или как каждое отдельное животное имеет prius, состоящее в том, что оно есть животное), то нельзя сказать, что осталось бы от такого индивидуума (какими бы многообразными прочими предикатами он ни был снабжен), если бы из него была вынута эта основа (хотя последняя тоже может быть названа предикатом). Непременная основа, понятие, всеобщее, которое и есть сама мысль, поскольку только при слове “мысль” можно отвлечься от представления, — это всеобщее не может рассматриваться лишь как безразличная форма, находящаяся на некотором содержании» [Гегель, 1937, V, с. 12]. Таким образом, мысли о всех природных и духовных вещах составляют само их субстанциональное содержание.

Отождествив бытие с мышлением, Гегель должен был либо совсем отказаться от применения к данному предмету категорий формы и содержания, которые были введены Кантом, чтобы выразить особенность познания и его противоположность объективному миру, либо вложить в них новый смысл. Он пошел по второму пути. Те мысли «всех природных и духовных вещей», которые составляют их содержание и природу, по Гегелю, не являются мыслями отдельного индивида или человечества. Это Мысли с большой буквы, Мысли Духа, Бога. Это они составляют многообразное содержание предметов, «их наивнутреннейшее, их жизненный пульс», чистое понятие, и задача мышления состоит в том, чтобы осознать эту «логическую природу» Духа и вещей. Поэтому Мысль Духа выступает как содержание, а мысль индивида или человечества — как форма. Поскольку Мысль, «чистое понятие» выступает как нечто отличное от мысли индивида, причем последняя должна стремиться к слиянию с первой, к «сознанию ее логической природы», содержание у Гегеля не совпадает с формой, всегда противостоит ей. Но так как трудность превращения объективного в субъективное снята отождествлением объективного с субъективным, мысль индивида не встречает никаких преград для своего слияния с мыслью духа, кроме времени. Взятые в своей ограниченности и конечности формы неистинны, ибо содержание противостоит им как нечто другое[98]. Но если мы возьмем их в движении, в «саморазвитии», то они, во-первых, сами постоянно превращаются в содержание и во-вторых, содержание постоянно превращают в формы.

Так, устраняя проблему отражения, Гегель разрешает вопрос о соотношении формы и содержания в мышлении. Совершенно правильное и научное положение о содержательности форм и мышления выступает как требование ненаучной идеалистической истины, отождествившей бытие с мышлением. Поэтому В. И. Ленин и говорит, что Гегель не доказал, а только гениально угадал, что логические формы и законы не пустая оболочка, а отражение объективного мира[99].

Таким образом, то решение вопроса о соотношении формы и содержания, которое дал Гегель, так же неприемлемо для нас, как и решение, данное Кантом. «Логику Гегеля нельзя применять в данном ее виде; нельзя брать как данное. Из нее надо выбрать логические (гносеологические) оттенки, очистив от Ideenmystik»[100], — писал В. И. Ленин [Ленин, 1969б, с. 298].

Что же касается понимания формы в современной формальной логике, то оно не выдерживает никакой критики. От Канта осталось определение, что формы — это общее в мышлении, от Гегеля — идея развития форм. А того, что эти определения непримиримы друг с другом, этого формальная логика не замечает.

Предложенное в докладе понимание формы и содержания мышления не похоже на кантовское, не похоже на гегелевское и, тем более, не имеет ничего общего с современным формально-логическим пониманием.

Понятия формы и содержания вводятся в связи с отношением

О — З.С.

Формой называется система (в данном случае — система знаков, в которой выражается, проявляется другая система, в данном случае — определенные стороны объектов), содержанием — то, что проявляется. Таким образом, для нас понятия формы и содержания — соотносительные. Знаки сами по себе не есть форма, а свойства объектов не есть содержание. Знаки становятся формой лишь в связи с определенными свойствами объектов, так же как последние становятся содержанием лишь в связи со знаками. Для нас форма есть всегда форма проявления определенного содержания, а содержание всегда выражено в определенной форме, но в то же время форма никогда не превращается в содержание, а содержание в форму. Можно ли при таком понимании говорить о бессодержательной форме? Нет, это бессмысленно. Если нас спросят: отражает ли форма? — мы ответим: да, конечно, только форма и отражает, или, вернее, то, что отражает, то, в чем отражается, и есть форма. Отражение есть особая связь выражения в форме.

Другое дело, что процессы, действия мышления не отражают. Но они и не являются формами мысли. Можно спорить по существу, упрекая нас за это утверждение. Но проводить исторические параллели бессмысленно, так как, насколько я знаю, различение в мышлении знания и процессов познания встречалось очень редко. Проводить здесь исторические параллели, как это пытается делать В. Межуев — значит смешать в кучу все понятия, смазать все введенные различения.

2. Перехожу ко второму вопросу, который был сформулирован примерно так: что