Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Педагоги быстро почувствовали в коммуне новизну своего положения. То, что радовало детей, – общая жизнь со взрослыми, – было для учителей нелегким испытанием. Коммунальность разрушала границы между общественным и частным, не оставляя места для приватности, превращая дни и ночи в служение, в почти круглосуточную вахту. На художников выпадала дополнительная нагрузка в виде никогда не иссякавшего потока составления смет, декорирования зданий и интерьеров, оформления выставок, исполнения всякого рода заказов. И так месяц за месяцем, год за годом… Работа отнимала почти все время и немало сил, но преподаватели не изменяли своему творческому естеству: писали, рисовали, лепили. Модорову из-за многообразных забот реже остальных коллег удавалось брать в руки кисть, а когда досуг все-таки являлся, он писал портреты старых мастеров-богомазов или пейзажные этюды.

Федор Модоров. Портрет неизвестного. Ок. 1920. Из собрания А. Ф. Модорова

К отбору новых учащихся заведующий относился самым серьезным образом. Для того чтобы минимизировать ошибки при комплектовании учебных групп, привлекали профессора-психолога из университета Нижнего Новгорода[789]. Доля местных ребят в детском коллективе стала уменьшаться. Большинство приезжало издалека, попадая в школу различными путями. Кого-то командировали для продолжения образования художественные студии или специализированные детские дома. Другие отправлялись в Мстёру из приемника-распределителя НКП. Иногда Комиссариат просвещения участвовал в комплектовании своей школы-коммуны непосредственно[790].

В момент организации опытно-показательной школы никаких учебных программ не было. Преподаватели составляли их сами. Комиссариат просвещения все эти документы рассматривал и утверждал. Модоров рассказывал, что Наркомпрос часто посылал к ним специалистов-педагогов и инструкторов для ознакомления с постановкой дела: «Приезжали и художники по разделам искусства и промышленности. Где было плохо, указывали, старались исправлять… <…> А. В. Луначарский при встречах… всегда подробно расспрашивал о наших делах, всегда подчеркивал, чтобы мы готовили производственников по декоративно-прикладному искусству, а не живописцев. Представители Наркомпроса подолгу жили у нас в коммуне и сами работали в мастерских»[791]. Первый «десант» таких представителей высадился в Мстёре в декабре 1919 года во главе с художником Д. И. Ивановымo. С ним приехали инструкторы Первых Свомас – эмальер С. В. Соколов и гравер И. П. Кириллов[792]. Их задача заключалась в том, чтобы помочь Леониду Звереву наладить дело в металлическом отделе. Ровно через год похожую миссию в Мстёре исполнял А. А. Топорковo. Недавний выпускник Строгановского училища, ученик А. В. Лентулова, призван был поставить учебный процесс в деревообделочной мастерской, которая в течение двух лет не имела руководителя-профессионала[793]. Летом 1921 года вахту методического руководства несли левые художники: В. Л. Храковскийo, трудившийся над усовершенствованием живописного отдела, А. С. Перекатовo и А. И. Замошкинo.

Федор Модоров. Портрет учителя Мстёрской коммуны. 1921. Местонахождение неизвестно

Усложнение первоначальной структуры требовало сугубой заботы о качестве педагогических кадров. Как уже говорилось, летом 1919 года Модоров ездил к Фешину. Есть основания полагать, что им владела идея привлечь учителя к работе в Мстёре[794]. Самый лютый поволжский голод был еще впереди, но Казань уже проигрывала мстёрским реалиям с точки зрения удовлетворения первичных потребностей. Наверное, к этому и сводился главный аргумент Модорова. Для Фешина минувшая зима выдалась тяжелейшей. Линия фронта проходила рядом с его домом; каждая поездка в Казань была связана с немалым риском. Смерть подстерегала и в городе. Прямо напротив школы находился госпиталь. Художнику нередко приходилось видеть повозки с обнаженными, скрюченными телами, едва прикрытыми рогожей: ежедневную жатву голода и тифа[795]. В тот год ее жертвами стали родители Фешина. И все-таки уговорить его Модорову не удалось. Вместо себя Фешин порекомендовал Константина Ивановича Мазина. Краткая история импровизированного наставничества, когда два студента Академии, наблюдая за уроками в иконописной школе, увлеклись помощью детям, дала право выросшим мальчикам – Федору Модорову, Василию Овчинникову, Виталию Бороздину – числить с тех пор Мазина и Фешина своими учителями. Откликнувшись летом 1920 года на предложение Модорова, Мазин всех их нашел в Мстёрской коммуне в качестве коллег по педагогической деятельности[796].

Рисунок и акварель здесь преподавали с первых классов как основной предмет. Константин Мазин, с его фундаментальным образованием, опытом и доброжелательностью к воспитанникам, стал идеальным проводником в мир искусства для начинающих свой путь. В памяти учеников он остался как «в высшей степени деликатный, интеллигентный, много знающий и много умеющий человек, влюбленный в искусство до беспамятства»[797]. За его спиной маячили тени И. Е. Репина, А. И. Куинджи, А. А. Киселёва, В. Е. Маковского, а рядом незримо присутствовали друзья: Б. М. Кустодиев, И. С. Горюшкин-Сорокопудов, Н. И. Фешин и другие. С Мазиным дети легко могли почувствовать себя частью великой эстафеты. Константин Иванович, разнообразно щедрый к ученикам, не жалел на них времени, переживал их успехи и неудачи как собственные, легко и радостно раздаривал им работы, многие из которых имели музейную ценность. Но самое главное, он «учил глядеть на все глазами художника»[798]. Мазин сделал основным учебным пространством окружающую природу. Весной дети покидали классы, как только подсыхала земля. Наставник все время подталкивал подопечных к внимательному наблюдению за изменениями состояний природных ландшафтов, учил их улавливать малейшие нюансы, влияющие на освещенность и богатство цветовых соотношений. Появление Мазина значительно усилило академическую линию в преподавании. С художниками этого направления в коммуне просто некому было конкурировать.

В решении кадровой проблемы Модоров опирался на возможности Комиссариата просвещения. Он добился перевода с Туркестанского фронта в Мстёру Николая Никифоровича Овчинниковаo, а из Новороссийска – своего младшего брата Иосифа, который возглавил живописно-декорационный отдел мастерских[799].

Без опасности впасть в преувеличение можно сказать, что в центре жизни коммуны было искусство. Это определялось не только содержанием образования, но и тем, что руководили школой художники. Федор Модоров, несмотря на поглощенность текущими хозяйственными и организационными делами, выделял время, чтобы ходить с ребятами на этюды, писать портреты «на скорую руку». Его заместитель Калачёв запомнился им особой, художественной манерой преподавания. «Он словно никогда на нас не смотрел, – рассказывается в одном из воспоминаний, – но всегда видел все наши промахи, никого не хвалил и не ругал. Высокий, худой, он учил нас, будто играл на сцене: торжественно, с вдохновением…»[800] Сущность школы порождала нестандартные педагогические приемы. Известен случай, когда нескольких мальчиков застигли на пасеке за кражей меда. Федор Модоров не наказал сладкоежек, а попросил каждого нарисовать украденные соты и выговаривал только тем, кто выполнил задание недостаточно выразительно[801]. Поскольку напряженная творческая работа требовала соответствующих форм презентации, раз в полугодие организовывали выставки. Совместными усилиями старались проводить их в атмосфере настоящего праздника. Модоров не упускал возможности продемонстрировать достижения учеников в Москве. Ежегодно коммуна участвовала