Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

а как нечто осуществляющееся в формах переходного времени»[848]. Докладчик указывал на типичные для строительства коммун пороки, когда принцип самообслуживания вырождается в борьбу за выживание, а правильные занятия не могут наладиться в течение долгого времени. Причину Исаев видел не в одних тяготах, вызываемых общей разрухой, а, скорее, в неумении просчитывать «все интеллектуальные и материальные предпосылки»[849].

Мстёрские коммунары на уездном съезде комсомола в Вязниках. 1922. Из архива автора

Выступление Модорова не затронуло никаких абстрактных тем или дискуссионных вопросов. Это подробный отчет о добросовестно проделанной работе, которую сам автор склонен оценивать минимум на «хорошо». Рассказывая о коммуне, он сделал акцент на изменении отношения к ней местного населения: от враждебности до готовности к сотрудничеству. «Теперь при виде постановки дела, – говорил Модоров, – в умах родителей произошел колоссальный переворот. В коммуне 180 учащихся, и налицо масса просьб о принятии»[850].

Участники конференции затруднились в развернутой оценке коммунального эксперимента; для большинства он выглядел не до конца понятной экзотикой. В это время был только один подобный опыт в деревообделочных мастерских Малого Хутора Тверской губернии. Амшей Нюренбергo заметил с места, что «художественные коммуны, бывшие до сего времени, оказались нежизнеспособными»[851]. Отвечая ему, Штеренберг объяснил причину отсутствием серьезного плана и тем, что неудавшиеся коммуны больше походили на артели. «Отдел ИЗО, – сказал он, – представляет себе художественные коммуны иначе – как сожительство на основе общих художественных интересов. Вопросы искусства должны играть в них главную роль»[852]. Отдельная резолюция конференции по докладу Исаева делегировала ведомству Штеренберга полномочия на развитие направления, заявив, что «находит необходимым организацию коммун при мастерских, предоставив отделу ИЗО разработать план этих коммун»[853].

Колесо дискуссий покатилось дальше… Художники много говорили о конфликтах и противоречиях мастерских с местными властями, с профсоюзами. Мстерян все это не слишком волновало. Политика с уездом и губернией была выстроена. Модоров умело ее регулировал: когда надо – дистанцировался, когда надо – сближался. Что касается давления профсоюза, то, будучи зачинателем мстёрского РАБИСа, Модоров скорее покровительствовал ему, нежели терпел критику и вмешательство в дела. С сочувствием он следил за наиболее эмоциональной частью многодневных обсуждений социального положения образовательных учреждений: в отличие от подавляющего большинства, при отсутствии излишнего его мастерские всегда имели необходимое. Включения Модорова в дебаты зафиксировали его личные болевые точки. Он участвовал в прениях по докладу Аверинцева «О единоличном управлении мастерскими». Это была еще одна актуальная тенденция, разрушавшая первоначальный идеалистический образ реформы. Мстёрский уполномоченный высказался не только за единоначалие, но и настаивал на том, что управлять обязательно должен художник. Поскольку люди иной профессии встречались во главе Свомас довольно редко[854], приходится думать, Модоров протестовал против практики назначения нестатусных художников новой волны, у которых за плечами были Первые или Вторые СГХМ Москвы. Самый близкий пример такой кадровой политики давал ему губернский Владимир, где Свомас недавно возглавил молодой ученик Малевича Николай Шешенин[855]. Отозвался Модоров и на хроническую проблему дефицита квалифицированных педагогов в глубинке. Со знанием ситуации он говорил, что «в центральных» мастерских столицы переизбыток специалистов, «которые в большом количестве не у дел и могли бы найти себе применение» в провинции[856]. В то же время Свомас Москвы не используют свой потенциал для периодического повышения квалификации преподавателей с периферии[857].

Живой интерес Модоров испытал к содержательной линии конференции, обещавшей возвращение в практику СГХМ принципов последовательности, системности организации учебного процесса. Глашатаем этих идей выступал его пензенский коллега Ефим Равдельo: «Главное внимание государственных органов должно быть уделено школе; все новое строительство должно идти по определенной, строго выработанной форме». В другом месте обсуждения он утверждал, что «школа должна быть построена заново, причем должна быть изменена самая ее конструкция». Особой стороной той же задачи Равделю виделось прояснение отношений мастерских с их окружением по вертикали и горизонтали. Идея большого ВХУТЕМАСа, определенная на конференции как вершина пирамиды, состоящая из региональных ВХУТЕМАСов, Модорову тоже была симпатична. Вряд ли он мог предугадать в ней форму для новаторских принципов образования. Скорее ожидал возвращения чего-то близкого, понятного – того, что в обществе русских авангардистов называлось бранным словом «академия». Демонтаж Высших Свомас Москвы и Петрограда в сентябре 1920 года, преобразование их во ВХУТЕМАС во главе с Е. Равделем левые поначалу и восприняли как наступление ретроградов. Из Мстёры на это смотрели по-иному, с надеждой.

Восьмого мая 1921 года в Мстёрской коммуне в очередной раз собрались руководители художественно-промышленных мастерских губернии[858]. Принимающая сторона уже вполне освоилась с ролью «крупной областной мастерской, имеющей непосредственное влияние» на соседей[859]. На этот раз среди отчетов заведующих, полных однообразных забот о деньгах, кадрах и материалах, в центре общего внимания оказался вопрос об изменении подведомственности. Циркуляр из Москвы сообщал о новом кураторе сферы – Главпрофобре[860]. Этому предшествовал фактический разгром отдела ИЗО[861]. Затянувшаяся борьба вокруг цитадели новаторского искусства завершилась ее разрушением. С момента закрытия газеты «Искусство коммуны» весной 1919 года левые отступали, сдавая позицию за позицией. Их главный покровитель, нарком Луначарский, подвергшись критике Ленина[862] и Крупской, вынужден был вести себя осторожней, а вскоре сам заявил, что разочаровался в футуристах. Тогда окончательно стало ясно, что Карфаген должен быть разрушен. Его защитники, на которых исторически опирался Модоров, уходили в тень. Николай Пунин в августе 1921 года и вовсе подвергся аресту по делу Таганцева[863]. Функции отдела ИЗО разделили между другими структурами НКП. Часть из них досталась Главпрофобру.

Модорову показалось, что для него меняется не так уж много. Всегда умело пестовавший отношения с теми, от кого зависело его дело, Федор Александрович утешался известиями, что Луначарский возглавил коллегию Главпрофобра, а отдел ИЗО в составе этой же коллегии – Штеренберг. Перешедший заведовать вопросами изобразительного искусства в Главнауку Аверинцев тоже остался в системе Наркомпроса[864]. Судя по воспоминаниям Модорова, он ценил неформальную связь со Штеренбергом и Аверинцевым потому, что, как ему казалось, оба разделяли его взгляд на особое место Мстёры – «сельской академии»[865], [866]. Может быть, тут Модоров не преувеличивал. Во всяком случае, известно, что Аверинцев доверил ему своих детей: Борис, Глеб и Варвара Аверинцевы учились в Мстёре[867]. Насколько мстёрский заведующий был конъюнктурен или искренен, выстраивая отношения с московским руководством, теперь уже не важно. Связи, несомненно, основывались на рабочих результатах, даже если иметь в виду, что Модоров обладал отдельным талантом умело их демонстрировать. А для него самого успешная репутация Мстёры в Наркомпросе всегда оставалась едва ли не единственным доступным