Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

у «его» водопада есть реальный природный прототип, который автор имел возможность видеть летом 1785 г. во время своего губернаторства на Севере: «Сим описывается точное изображение водопада в Олонецкой губернии, Кивачем называемого»[291].

Стоит добавить, что во времена Державина конкуренцию олонецкому Кивачу в Европе мог составить разве что знаменитый Рейнский водопад недалеко от швейцарского городка Шаффхаузена. В 1790-х гг. его литературнофилософское описание стало широко известным русскому читателю, благодаря «Письмам русского путешественника» Н.М. Карамзина[292].

Как бы там ни было, в екатерининские и последующие годы образ державинского «Водопада» стал символом несокрушимости северной цивилизации, с абсолютной мощью которой, как с «Левиафаном» Гоббса, вынуждены примиряться любые природные и человеческие явления:

[О водопад! в твоем жерле

Всё утопает в бездне, в мгле!

……………………………………

Сковать ли воду льды дерзают? —

Как пыль стекляна ниспадают.

……………………………………

Не жизнь ли человеков нам

Сей водопад изображает? —

Он так же блеском струй своих

Поит надменных, кротких, злых[293].

Единственная сила, которая, согласно Державину, является безусловно первичной по отношению к порожденному ей «водопаду», – это полубоже-ственная «водопадов мать», под которой автор, разумеется, имеет в виду императрицу Екатерину, которая напоминает автору бурную северную реку Суну, впадающую в Онежское озеро: «Относится сие к императрице, которая делала водопады, то есть сильных людей, и блистала чрез них военными делами, или победами»[294].

И ты, о водопадов мать!

Река на севере гремяща,

О Суна! коль с высот блистать

Ты можешь – и, от зарь горяща,

Кипишь и сеешься дождем

Сапфирным, пурпурным огнем…[295]

Особую роль в развитии Державиным идей «русского северянства» сыграл его одический цикл, посвященный победным походам Александра Васильевича Суворова[296]. Державин и Суворов были знакомы еще с осени 1774 г., когда вместе преследовали в Яицких степях уже обреченного на поражение «самозванца» Емельяна Пугачева. Но, как установил биограф Державина, академик Я. К. Грот, в товарищеских отношениях, оказывается, были еще их отцы, служившие одно время рядом, – генерал Василий Иванович Суворов и отставленный полковником Роман Николаевич Державин[297].

В начале мая 1799 г. Г. Р. Державин написал в Санкт-Петербурге оду «На победы в Италии графом Суворовым-Рымникским французов»[298], начатую им еще в апреле, при получении первых известий об успехах А.В. Суворова в Северной Италии и взятии ведомыми им русско-австрийскими войсками Брешии, Бергамо, а, после победы в середине апреля на реке Адда, и Милана, повлекшими за собой крах наполеоновской «Цезальпинской республики».

В первом издании оды «На победы в Италии» есть прямое авторское указание на то, что, живописуя победы друга-Суворова, он поставил целью сравнить новейшие победы «героя-росса» с древними подвигами легендарного Рюрика во Франции: «Ода сия основана на древнем северных народов баснословии. Валка – небесная дева. Барды – певцы богов и героев. Валкал – рай храбрых. По истории известно, что Рюрик завоевал Нант, Бордо, Тур, Лимузен, Орлеан и по Сене был под Парижем»[299].

Ударь во сребряный, священный,

Далеко-звонкий, Валка! щит,

Да гром твой, эхом повторенный,

В жилище бардов восшумит.

……………………………………..

Так он! – Се Рюрик торжествует

В Валкале звук своих побед

И перстом долу показует

На росса, что по нем идет.

Се мой, – гласит он, – воевода!

Воспитанный в огнях, во льдах,

Вождь бурь полночного народа…[300]

А в сентябре 1799 г., находясь при дворе императора Павла I в Гатчине, Державин узнал о новых подвигах Суворова – его стремительном броске от итальянской Белинцоны к горному перевалу Сен-Готард и уникальном по отваге переходе через Альпы в Швейцарию – и написал оду «На переход Альпийских гор» в духе «северной» поэзии Оссиана:

Чрез неприступны переправы

На высоте ты новой славы

Явился, северный Орел!

Но что, не дух ли Оссиана

Певца туманов и морей,

Мне кажет под луной Морана (варяжского героя. – А.К.)

Как шел он на царя царей (Наполеона – А.К.)[301].

Когда 6 мая 1800 г. А.В. Суворов скончался в Петербурге, в доме на Крюковом канале, у своего родственника, поэта и сановника Д.И. Хвостова, Державин, бывший до последних мгновений при кончине друга, написал еще одно знаменитое стихотворение – «Снигирь», где уподобил покойного героя-полководца маленькой северной птахе – народной любимице. Об обстоятельствах написания этого поэтического шедевра, где «северный Снигирь» образно противостоит «африканской Гиене», под которой имелась в виду коварная наполеоновская Франция, Державин вспоминал так: «У автора в клетке был снигирь, выученный петь одно колено военного марша; когда автор по преставлении сего героя (Суворова. – А.К.) возвратился в дом, то, услыша, что сия птичка поет военную песнь, написал сию оду в память столь славного мужа»[302]. «С кем мы пойдем войной на Гиену?», – тревожно вопрошает в поминальной оде Державин и печально констатирует: идти на «южных варваров» теперь не с кем – «северны громы в гробе лежат…»

Что ты заводишь песню военну

Флейте подобно, милый снигирь?

С кем мы пойдем войной на Гиену?

Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?

Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?

Северны громы в гробе лежат[303].

В июне 1810 г. Державин, уже находясь в отставке и проживая в своем новгородском имении Званка на берегу Волхова, стал свидетелем проезда по реке из Твери в Петербург сестры императора Александра, великой княгини Екатерины Павловны и ее мужа, принца Георгия Ольденбургского, – генерал-губернатора новгородского, тверского и ярославского. Это запоминающее зрелище стало поводом к написанию Державиным «Шествия по Волхову российской Амфитриты», в котором автор уподобил увиденную процессию приключениям первых русских Рюриковичей: «Прекраса перевозит в Выбутск Игоря в ладье»[304].

Не мог не отозваться в тот момент престарелый Державин и на злободневные политические новости. Как известно, в начале 1810 г., во время очередной турецкой кампании, новым главнокомандующим русской армией, после затяжной осады Силистрии, был назначен граф Николай Михайлович Каменский (сын недавно умершего фельдмаршала М.Ф. Каменского), уже прославившийся победами в Пруссии и Финляндии. В «Шествии по Волхову» Державин поэтически называет молодого Каменского «северным Фениксом» («восставшим из праха отча»), назначенного на свой высокий пост «царем Норда» (императором Александром) – на счастье Петербургу («Парнасу меж льдов») и на погибель «Стамбулу», а заодно и всей «магометанской Азии»: