Читать книгу - "Линии: краткая история - Тим Ингольд"

Разумеется, это изображение крайне схематично, и всякая реальная история неизбежно будет гораздо сложнее. Но этого должно быть достаточно, чтобы проиллюстрировать возможность открытого способа мышления об истории жизни как о межпоколенческом потоке, в котором постоянно формируются люди и их знания. Это также дает нам способ описания родословной и происхождения, который, полагаю, более адекватно отражает то, как люди обычно говорят о таких вещах – в терминах повествовательного переплетения настоящих и прошлых жизней, а не составления схемы соединений между уникальными и самозамкнутыми индивидами. И, наконец, это перекраивает наш способ мыслить связи между прошлым и настоящим и, как следствие, форму времени. Ведь несмотря на то, что время жизни линейно, его линейность – особого рода. Это не та линия, что идет от точки к точке, соединяя последовательность моментов настоящего, выстроенных диахронически, как локации в пространстве могут быть выстроены синхронически. Это, скорее, линия, которая растет, исходя из своего проступающего кончика, подобно тому как корень или плющ прощупывают землю. «Наша длительность», писал Бергсон,

…не является сменяющими друг друга моментами: тогда постоянно существовало бы только настоящее, не было бы <..> продолжения прошлого в настоящем. <..> Длительность – это непрерывное развитие прошлого, вбирающего в себя будущее и разбухающего по мере движения вперед.

(2001: 42)

Иначе говоря, прошлое не затихает в ряде точек, оставляемых всё дальше позади. Такой ряд – это всего-навсего призрак истории, ретроспективно реконструированный в виде череды уникальных событий. На самом деле прошлое остается с нами по мере того, как мы втискиваемся в будущее. В этом втискивании заключается работа памяти – руки, направляющей сознание, которое, продвигаясь вдоль, также запоминает путь. Прослеживание линий прошлых жизней есть способ продвигаться вдоль собственной.

5. Рисование, письмо и каллиграфия

В этой главе меня интересуют рисование и письмо. Мы проводим линии, когда рисуем и когда пишем, и в обоих случаях линия – это след мануального жеста. Но в чем различие между этими жестами? Где заканчивается рисование и начинается письмо? Если в истории линии письмо постепенно отделялось от рисования, то как это отражается на меняющихся способностях и характеристиках человеческой руки? Чтобы начать отвечать на эти вопросы, я хочу рассмотреть четыре различных способа, которыми можно отличить письмо от рисования. Вот они, без обиняков. Во-первых, письмо – это нотация, а рисование – нет. Во-вторых, рисование – это искусство, а письмо – нет. В-третьих, письмо – это технология, а рисование – нет. В-четвертых, письмо линейно, а рисование – нет. Ни одно из этих отличий в конечном счете не внушает полного доверия. Но стоит обратиться к ним, поскольку на этом пути можно прояснить ряд важных вопросов.

Рисование букв

Начну с вопроса, который я затронул в самой первой главе, но намеренно оставил в стороне. Вспомните, как Нельсон Гудмен в своей книге «Языки искусства» пытается провести различие между текстом и партитурой. Текст, утверждает он, есть произведение, тогда как в случае с партитурой произведение включает в себя набор соответствующих ему исполнений. Точно так же рисунок – произведение, но в гравировке произведение включает в себя совокупность оттисков, отображающих пластину. Тем не менее, как рисунок, так и гравюра, согласно Гудмену, отличаются как от текста, так и от партитуры тем, что последние представлены в нотации, в то время как первые – нет (Goodman 1969: 210; см. также рис. 1.2). Я не стану задерживаться на различии между текстом и партитурой. Я также не буду рассматривать случай гравюры, который вызывает ряд весьма специальных вопросов, выходящих за рамки настоящего исследования. Однако меня интересует вопрос, что нужно для того, чтобы нарисованная линия стала частью нотации. Ведь от этого критерия, по схеме Гудмена, зависит различие между рисованием и письмом.

Рассмотрим классическое изображение из «Дома на Пуховой опушке», нарисованное Эрнестом Х. Шепардом для книги А. А. Милна и воспроизведенное на рисунке 5.1. Иа-Иа, старый серый осел, разложил на земле три палки. Две палки почти соприкасаются с одного конца, но разведены в стороны с другого, тогда как третья палка положена поперек первых двух. Подходит Пятачок. «Ты знаешь, что это такое?» – спрашивает Пятачка Иа-Иа. Пятачок понятия не имеет. «Это А», – гордо произносит Иа-Иа. Однако, распознав в фигуре А, вправе ли мы сказать, что Иа-Иа создал письменный артефакт? Конечно, нет. Всё, что он сделал, – это скопировал фигуру, которую видел где-то еще. Он знает, что это А, потому что так ее назвал Кристофер Робин. И он убежден, что в распознавании А, когда ты ее видишь, заключается суть Обучения и Образования. Но Кристофер Робин начал ходить в школу, а потому знает лучше. Он понимает, что А – это буква, и что как таковая она – всего лишь одна из множества букв, называемых алфавитом, и что у каждой из них есть название, и он научился произносить их в заданном порядке. Еще он учится их рисовать. Но на каком этапе он перестает рисовать буквы и начинает писать?

Рис. 5.1 «А» Иа-Иа. Воспроизведено по: Milne 1928: 84. © Поместье Э. Х. Шепарда, воспроизведено с разрешения Curtis Brown Limited, Лондон.

Великий русский психолог Лев Выготский в своих исследованиях раннего детского развития много думал над этим вопросом. Он понял, что первые рисунки ребенка – это всего лишь следы дейктических жестов, оставленные рукой, в которой случайно оказался пишущий инструмент. «Ребенок, – заметил Выготский, – не рисует, а указывает, а карандаш только закрепляет его указательный жест» (Выготский 1983: 181). Однако наступает критический момент, когда ребенок обнаруживает, что сделанная им на бумаге пометка является изображением некоей вещи, и, более того, что у этой вещи есть название. Отныне называние объекта может предшествовать его рисованию, а не следовать за ним, так что ребенок может, например, «нарисовать А». Но он всё еще не пишет ее. Письмо требует еще одного сдвига, вызванного открытием того, что буквы можно располагать в значимых комбинациях, образуя слова. Это открытие знаменует рождение способности ребенка к чтению. Ребенок, который еще не умеет читать, обязан делать упражнения по формированию букв. Только когда он научится читать, действительно можно говорить, что он также умеет писать (там же: 184–190).

Всё это говорит о том, что, как убедительно показал лингвист Рой Харрис, мы должны проводить четкое различие между нотацией и письмом (script). Рисование букв алфавита, распознавание их форм и умение их различать суть упражнения в нотации. Правописание, однако, есть упражнение в письме. Это вопрос умения комбинировать элементы