Читать книгу - "Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров"

или аффекты, суть лишь различные состояния хотения»[144]. Таким образом, боль, страдание — это наше не-хотение находиться в том положении, при котором эти аффекты возникают. Их мучительность связана с невозможностью немедленно это положение покинуть, что приводит ко все возрастающему усилению волевого импульса, направленного на отторжение текущей ситуации. Характерно, что если боль продолжает нарастать, то это может закончиться потерей сознания или даже смертью человека от болевого шока. То есть сознание, можно сказать, в итоге все равно находит выход из сложившейся ситуации. Но почему сознание настолько сильно не хочет, чтобы телу был причинен какой-либо ущерб; разве ему, как независимой духовной субстанции, не должно быть по большому счету все равно, что происходит с телом? Отчасти мы этого вопроса уже касались, говоря о проприоцепции, то есть о нашей способности чувствовать свое тело. Тогда мы отметили, что эта способность может принимать довольно странные формы, когда «я» чувствует «своими» резиновую руку или пространство вокруг тела. Ощущение тела, по всей видимости, формируется как результат «лучших догадок» сознания о причинах сенсорных сигналов, закрепленный в процессе привыкания. «Присвоенное» таким образом тело отождествляется с «я» (отождествляется, разумеется, самим «я»). Поэтому любая угроза телу, его здоровью и жизни, воспринимается как угроза «я».

Сознание стремится к единству и целостности, оно хочет заполнить собой весь мир, одушевить его своим присутствием (мир и так одушевлен, но человеческое сознание этого не чувствует). Тело же предоставляет ему такую возможность, пусть и в весьма ограниченных пределах. Отсюда сильная привязанность сознания к своему телу. Между тем тело находится в постоянной близости к распаду, смерти. И это некоторым образом передается «я», невзирая на его бессмертную сущность. Вблизи смерти «я» испытывает метафизический ужас перед небытием. Но откуда в нем знание небытия (которого по определению нет) и почему оно отказывается принять такое вроде бы нейтральное и устойчивое состояние, как небытие? Очевидно, потому, что небытие есть полнейшее отрицание «я», в корне противоречащее самой его природе. Это подразумевает, что «я» является непосредственным выражением абсолютного бытия, несовместимым с небытием, оно и есть само бытие, и потому оно отвергает даже гипотетическую возможность небытия. Тесная связь «я» с абсолютным бытием указывает на его сущностное родство с божеством, с Абсолютом.

Однако если это так, то почему «я» усматривает в мире присутствие хотя бы даже иллюзорного зла? Ведь, будучи частью божества, оно, казалось бы, должно находиться в полной гармонии с миром. Но как можно примирить гармоничное единство божественного целого и зло, порождаемое в результате разлада его частей? С этим вопросом связана проблема теодицеи, суть которой состоит в оправдании Бога, допускающего в мире появление зла.

Ранние попытки разрешить данную проблему привели к возникновению такого неоднозначного явления, как гностицизм. Предположение, что мир сотворен несовершенным демиургом, отпавшим от истинного божественного Начала, в каком-то смысле объясняет, как зло вошло в мир; но достигается это ценой того, что дисгармония возводится на более высокий уровень и помещается в самое сердце божественной природы. В основной идее гностицизма можно — подобно позднеантичным философам и христианским ересиологам — увидеть клевету на Бога, но все же нельзя игнорировать тот гуманистический посыл, которым эта идея проникнута. Отечественный исследователь гностицизма Е. В. Афонасин отмечает: «Гностик занимает в этом мире активную “богоборческую” позицию, с помощью Спасителя направляя свои личные и объединенные усилия против неразумного и лишенного гносиса правителя этого мира, низшего бога… Гностицизм — это философия бунта против времени, смерти, неравенства и несправедливости, поскольку от всего этого можно избавиться только разорвав цепь судьбы и победив временность…»[145].

Человек видит несовершенство этого мира и не принимает его как должное. Это означает, что он имеет определенное представление об ином, более совершенном миропорядке, которое он сравнивает с реальностью и убеждается в их взаимном несоответствии. На основе этого представления он во многом выстраивает свое поведение. Такое представление — идеал, пусть даже отчетливо не формулируемый, — выступает движущей силой отдельных человеческих поступков. Откуда берется этот идеал, где его исток? Платон и его последователи ответили бы: в горнем мире, там, где души созерцают истину и откуда нисходят в земной мир. Действительно, представление о мире, где нет смерти, нет вражды и есть в достатке все необходимые блага, больше отвечает божественному бытию, чем находящемуся в постоянном становлении Космосу. Неудовлетворенность преходящим миром явлений уже сама по себе свидетельствует о надмирности души, ее божественном происхождении.

Что же вызывает эту неудовлетворенность, принимая обличье зла? Если говорить вообще, зло — это наличие тех состояний, от которых мы стремимся отдалиться, или отсутствие тех состояний, к которым мы стремимся приблизиться. То есть зло — это сильный движущий стимул, заставляющий нас переходить от одних состояний к другим. Напрашивается возражение, что такой стимул не обязательно должен быть отрицательным, — он может быть и положительным, а именно желанием блага. Но благо представляет собой нечто настолько положительное, что от него бессмысленно отказываться и устремляться в погоню за еще большим благом. Поэтому если подобный отказ все же происходит, то это означает, что нынешнее благо, в сущности, уже не считается таковым; затянувшееся пребывание с ним будет рассматриваться как зло, мешающее обретению большего блага. Что касается этого большего блага, то оно не притягивает нас собственной силой из своего грядущего, которое еще не наступило, а ощущается как нехватка в настоящем, которая есть то же самое наличное зло, толкающее нас вперед, в будущее.

Таким образом, тот момент отрицания наличного бытия, который субъективно воспринимается как зло, на самом деле играет роль движущего фактора, благодаря которому происходит мировое развитие. Отрицание оборачивается утверждением: отрицая статичные состояния, бытие утверждается как динамический процесс, то есть как истинно сущее и актуальное. Это подобно тому, как велосипед сохраняет равновесие, находясь в движении, — если он остановится, равновесие будет потеряно. В каком-то смысле любая остановка, любое статичное состояние является злом, обыденным и повсеместным; и такое «зло» будет всегда. Разумеется, есть разница между тем, когда мы, например, переводим взгляд, потому что нам надоело смотреть в одну точку, или поворачиваемся, лежа на диване и чувствуя, что начинают затекать мышцы, и тем, когда мы отводим взгляд от раздавленного машиной голубя или отдергиваем руку от горящего пламени. Но в любом случае ситуация провоцирует наше движение. Иногда, возможно, хочется вслед за Фаустом воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», — но это лишь поэтический образ; и обозначает он не стремление все