Читать книгу - "Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров"

в вечности; пусть, с точки зрения этой вечности, оно на самом деле не так уж ценно (скажем, как детский рисунок в сравнении с шедеврами да Винчи); и все же, будучи человеком, трудно отказаться от такого меньшего блага во имя большего.

В том и состоит драма онтологического прогресса. Все, что нам сейчас дорого, — отношения с близкими людьми, восприятие жизни в наиболее светлых ее проявлениях, наконец, то хорошее, что для нас составляет суть нашей личности, — со временем обратится лишь в воспоминания или, быть может, в грезы наяву, оживающие в сознании бестелесной души посредством собственных ее сил или благодаря совокупным возможностям духовного мира. Более того, быть может, в этом духовном мире наше сознание так изменится, что память о подробностях прежней жизни уже не будет иметь для него большого значения. Станет ли это благом? Возможно, но сейчас мне опять-таки трудно в это поверить.

Если все имеет общую благую основу, то возникающие в процессе развития преходящие формы тоже несут на себе отпечаток блага и являются по-своему завершенными и целостными, и с их утратой бытие в чем-то обеднеет. Применительно к человеческому сознанию кажется, что пережить смерть тела для него не значит в строгом смысле утратить личность. Вследствие постепенности происходящих в нем изменений сознание сохранит свою идентичность. Однако по мере накопления изменений метаморфоза станет слишком очевидной. Новое сознание, свободное от материальных ограничений, заменит собой прежнее, превосходя его во многих отношениях, но что-то при этом будет безвозвратно потеряно. Заслуживают ли эти потери сожаления? Должна ли бабочка жалеть об исчезновении гусеницы? Лично я не могу дать однозначный ответ.

Нам не постичь всю сложность, красоту и ужас этого мира. Хоть религии и претендуют на открытие последних истин, данное будто бы в Откровении, но все эти знания — независимо от того, что послужило их источником, — в конечном счете переработаны и усвоены человеческим разумом в меру его способности их вместить. При этом нужно учитывать, что вопросы о возможном посмертном существовании выходят далеко за пространственные и временные границы, доступные нашему взору.Тем не менее, если у жизни вообще есть смысл, то раскрывается он именно там — в вечности. Однако это не застывшая вечность мифологического загробного мира, а вечность живая и текучая, словно часы на известной картине Дали.

Под вечностью я понимаю бесконечность времени — и актуального, переживаемого нами, и потенциального, «прошедшей бесконечности», предшествовавшей актуальной фазе. Конечно, это человеческий конструкт, пытающийся соединить несоединимое. Может быть, проще представить чувственный образ: если время — поток, который нас несет или протекает мимо, то вечность — поток, текущий сквозь нас. Если в первом случае в одну и ту же реку нельзя войти дважды, потому что на входящего набегают все новые и новые воды[205], то во втором — в сущности, мы и есть эта река. В состоянии вечности весь мир дан разом и навсегда, как огромный драгоценный камень, переливающийся своими бесконечными гранями. Сможем ли мы когда-нибудь увидеть его таким? Не остается ничего другого, как ждать...