Читать книгу - "Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров"

за несколько десятых долей секунды до того, как испытуемые осознавали свое желание совершить действие, и еще за несколько десятых — до того, как действие совершалось. Либет интерпретировал это так, что свобода воли в значительной мере является иллюзией; точнее, она возможна лишь в интервале между осознанием желания действовать и самим действием.

Результаты эксперимента получили широкую огласку и вызвали жаркие споры. Самое странное в них, на мой взгляд, то, что их участники, в большинстве своем разделяющие материалистическую точку зрения в отношении природы сознания, тем не менее на полном серьезе обсуждали, может ли мозг принимать решения раньше, чем это делает сознание, то есть как бы навязывать ему свои решения. Между тем человек, действительно материалистически настроенный, не должен видеть в этом никакой проблемы. Какая разница, в каких подсистемах мозга и как именно идет процесс принятия решений, ведь за окончательный результат в любом случае ответственен мозг в целом[135]? Если так смотреть на вещи, то вопрос о свободе воли становится бессмысленным, или же само понятие свободы воли нужно переопределять. Хорошей иллюстрацией к этой ситуации может послужить мрачноватая шутка американского писателя XIX в. Амброза Бирса: «“Свободной воли не существует, — говорит философ, — поэтому вешать крайне несправедливо”. “Свободной воли не существует, — соглашается офицер, — мы вешаем, потому что не можем не вешать”»[136]. Такое механистичное понимание природы вообще и человеческой природы в частности исключает возможность самостоятельных и свободных поступков. Все действия человека должны рассматриваться как обусловленные активностью его мозга, которая в свою очередь жестко обусловлена генетическими факторами и внешней средой.

На деле, однако, ни о какой жесткой обусловленности не может идти речь. Потенциал готовности, фиксировавшийся в эксперименте Либета, как показывают другие исследования, отнюдь не всегда является признаком четкой решимости действовать (даже в последующих экспериментах Либета, в ходе которых испытуемые должны были отказываться от запланированного действия, потенциал готовности все равно регистрировался). Скорее, потенциал готовности представляет собой результирующий паттерн обычной хаотической (с нашей точки зрения) активности мозга, когда нейроны как бы «настраиваются» на возможные варианты дальнейших действий.

Эту идею примерно через 30 лет после исследований Либета выдвинул его французский коллега Аарон Шургер и подтвердил ее в результате экспериментальной проверки[137]. Его эксперимент в целом повторял эксперимент Либета, но, в отличие от последнего, всем испытуемым время от времени подавался звуковой сигнал, и тогда они должны были действовать немедленно. Выяснилось, что те, у кого потенциал готовности не успевал сформироваться, реагировали на сигнал медленнее, чем те, у кого он регистрировался. Таким образом, согласно Шургеру, потенциал готовности — это лишь проявление ненаправленной активности мозга, некое пороговое превышение нормального уровня нейронного «шума». Помимо того, что в основе его формирования лежит случайный, хаотический процесс — что уже само по себе предполагает некоторую свободу, — он не связан напрямую с действиями сознания при принятии решений (в частности, дополнительно к тому, что уже говорилось, потенциал готовности регистрируется у людей, совершающих бессознательные вынужденные действия под гипнозом). А это в очередной раз косвенно указывает на известную независимость сознания от работы мозга, а также на его главенствующую роль (сознание принимает определенное решение относительно телесных действий, и эти действия, в соответствии с принятым решением, совершаются или не совершаются; при этом мозговая активность не демонстрирует четкой, а тем более 100-процентной, корреляции с принятым решением).

Отдельный момент в исследовании Либета, который также подвергался критике, — это субъективность свидетельств испытуемых об осознавании ими принятого решения. Во-первых, очевидно, что люди в разной степени способны к рефлексии, самонаблюдению. Кроме того, принятие любого решения — это относительно длительный процесс. Испытуемые, вероятно, фиксировали лишь его завершающий этап, когда решение было окончательно сформировано, но это не означает, что все остальные этапы проходили полностью мимо их сознания, — а ведь решение могло фактически сложиться уже на этих этапах. Имеется в виду не «подсознательное» решение (популярный термин «подсознание» современная наука отвергает), а вполне сознательный предварительный выбор модели поведения, недостаточно отчетливо, однако, выделяющийся на общем фоне содержания сознания.

Итак, признаем, что сознание свободно в своих волевых проявлениях. Конечно, эта свобода не безгранична, что делает наше поведение во многих ситуациях предсказуемым. И все же те элементы случайности, которые присутствуют в процессе любого сознательного выбора, позволяют говорить о его принципиальной неполной обусловленности со стороны каких-либо факторов, поддающихся учету. Даже в гипотетическом положении буриданова осла, выбирающего меж двух абсолютно одинаковых и равноудаленных стогов сена, фактор случайности должен сыграть свою роль, и выбор в итоге будет сделан. Действительно, каким бы строгим детерминистом ни был воображаемый осел, достаточно того, что он — живое существо, стремящееся избежать смерти, в том числе от голода, и способное свободно принимать решения. Поэтому, несколько раз сравнив по всем возможным критериям привлекательность стогов, а также трудность их достижения, и убедившись в совершенной идентичности двух рассматриваемых вариантов (компьютерная программа при таких условиях вошла бы в бесконечный цикл), осел, не пожелав оставаться голодным, произвольно выберет любой из них.

Оправдание зла

Все утверждения о присутствии в мироустройстве высшего разумного начала неизбежно сталкиваются с проблемой существования зла. Эта проблема беспокоила еще античных философов. Предложенное ими объяснение состоит в том, что в целом мир прекрасен и совершенен; это Космос, дивно украшенный и упорядоченный, сотворенный благим Демиургом, а потому отдельные недостатки (то, что мы называем злом) не имеют значения. Плотин, кроме того, вообще настаивал на иллюзорности испытываемых нами страданий и зла во всех его проявлениях, предлагая относиться к подобным вещам как к элементам театральной постановки: «И как будто на сцене театра, так следует смотреть на убийство, и все смерти, и захваты городов, и похищения; все это — перестановки [на сцене] и перемены облика и плачи и рыдания актеров. Ведь здесь, в отдельных проявлениях этой жизни, не внутренняя душа, но внешняя тень человека и рыдает и печалится, как на сцене, по всей земле, повсюду устрояя себе театральные подмостки. Действительно, таковы дела человека, который считает жизнью только то, что в этой низшей и внешней сфере, и не знает, что, проливая слезы и пребывая в заботах, он — что дитя играющее»[138]. «Дóлжно обратить внимание и на то, что наличие плача и слез не должно приниматься как знак действительного присутствия зла, ибо дети тоже рыдают