Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Они шли не на батарею. Не на завод. Они шли на город.

На юг. Вдоль реки. Туда, где трамваи и квас.

— По машинам! — заорал Колька. — Вась! Лукич! По машинам!

Девчонки у пушек не стреляли по самолётам. Лейтенант кричала, махала рукой. Стволы пушек, длинные, задранные в небо, опускались. Медленно. Вниз. Горизонтально. На север. На танки.

Зенитки били по танкам.

Колька видел это, разворачивая Захара. Девчонки в касках стоят у пушек, стволы горизонтально, и бьют. По земле. Прямой наводкой. А с севера идут танки. Их было видно. Серые. С крестами.

— Им же конец, — сказал Кравчук. — Батя, им же конец. Они ж зенитчицы.

— Знаю.

— Батя!

— Знаю! — заорал Колька. — Держись!

Он гнал Захара вниз, к посёлку, к заводу. За ним Васькин Фриц. За ним ещё два ЗИСа. Сзади, на бугре, били зенитки. Сухо, часто. Он не обернулся.

Город горел.

Колька въехал в него через полчаса и не узнал.

Горело всё. Дома. Целые кварталы. Деревянные домики по оврагам горели, как спички, разом, по всему склону. Каменные горели изнутри, из окон шёл огонь, и стены стояли, а внутри всё рушилось. Дым шёл в небо чёрный, жирный, и солнце в нём стало красным, тусклым, как фонарь. Самолёты шли волна за волной. Бомбы падали и падали. Земля вздрагивала, не переставая.

На берегу горели нефтебаки.

С горы их было видно. Огромные, круглые, серебряные, они стояли рядами у самой воды, и теперь из них били столбы огня. Вверх, на сто сажен. Чёрный дым над ними закрывал полнеба. А нефть, горящая, текла из пробитых баков по откосу вниз. В Волгу.

И Волга горела.

Колька остановил Захара. Не мог не остановить.

По воде, от берега, плыл огонь. Широкой полосой. Жёлтый, рыжий, с чёрным дымом. Нефть горела на воде, и течение несло её вниз, вдоль города, и река была в огне. Огонь на воде. Колька видел это раз в жизни, в той, в кино, и думал, что так не бывает.

Бывает.

— Батя, — сказал Кравчук. Шёпотом. — Это ж вода. Это ж вода горит.

Колька тронул Захара.

Бельский нашёл роту у оврага, на северной окраине. Он приехал на мотоцикле Равиля, в коляске, чёрный от копоти, без фуражки, с разбитыми очками. Одно стекло треснуло.

— Приказ, — сказал он. — Раненых и детей. К центральной переправе. Всё, что найдёте. Машины все туда. Пароходы забирают на тот берег.

— Где центральная? — спросил Васька.

— У пристани. У реки Царицы, — сказал Бельский. — Там, где горит меньше. Хайруллин будет между вами и переправой. Связным.

Равиль кивнул из-за руля.

— Бирюков, — сказал Бельский. — Вы головной.

Колька пошёл к Захару.

Он возил до ночи.

Он потом не мог вспомнить по порядку. Только куски. Как кадры. Перепутанные.

Улица. Дом без стены, как кукольный, и на третьем этаже, в комнате без стены, стоит кровать, застеленная, с подушками, и над ней фотография на гвозде.

Женщина на тротуаре. Сидит. Держит на коленях швейную машинку. Зингер. Чёрную, с золотыми буквами. Смотрит перед собой. Колька говорит ей: садитесь, тётя, в кузов. Она не слышит. Держит машинку.

Детский сад. Воспитательница, молодая, в белом халате, ведёт детей по улице. Дети держатся за верёвку. Все. Двадцать. Маленькие, лет по пять. Держатся за верёвку и идут. Не плачут. Воспитательница кричит что-то. Колька останавливает Захара. Лукич лезет из кабины, лезет в кузов. Подаёт руки. Колька поднимает детей. Одного за другим. Лёгкие. Как Валя. Дети садятся в кузове на ящики, рядами, и держатся за верёвку, которую никто не отпустил. Лукич сидит с ними. Обнимает, сколько может обнять. Поёт им что-то. Колька не слышит что.

Трамвай. Стоит посреди улицы. Пустой. Двери открыты. Провода над ним оборваны и висят до земли.

Пристань. Люди. Тысячи. На берегу, на откосе, у воды. С узлами, с детьми, с ранеными на руках, на одеялах, на дверях вместо носилок. Пароход у пристани. Белый. С колесом. Люди по сходням. Матрос кричит в рупор. Бомба в воду рядом. Столб воды. Пароход качается. Люди по сходням.

Колька подаёт детей матросу. Одного за другим. Матрос передаёт дальше. Воспитательница уходит по сходням последней, с верёвкой в руке.

Лукич стоит в кузове. Пустом. Смотрит, как они уходят.

— Двадцать один, — говорит Лукич. — Я считал. Двадцать один и она.

Колька разворачивает Захара. Обратно. В город.

Ночь не наступила.

Темно не стало. Город горел, и было светло, как днём, только свет был красный, и тени прыгали. Самолёты ушли к ночи, но город горел сам. Огонь шёл от дома к дому. Падали стены. Где-то взрывалось. Над Волгой стоял дым, и река внизу была красная от огня.

К полуночи Колька оказался у Тракторного. Снова на севере. Рота возила раненых от завода. С севера, где немцы. Завод стоял. Цеха стояли. Ворота открыты, и из ворот выходили танки. Голые, серые, некрашеные. Шли на север, на немцев. Колька видел, как они выходят. В люках головы. Не в шлемах. В кепках.

— Рабочие, — сказал кто-то у ворот. Пожилой, в спецовке, с винтовкой. — Танкистов нет. Сами сели и поехали. Кто умеет.

— А кто не умеет?

— Тоже поехал, — сказал пожилой.

Колька поставил Захара у ворот, ждать раненых. Вылез. Стоял.

За заводом был посёлок. Рабочий. Дома в два этажа, деревянные и кирпичные. Сады. Улицы по линейке. Посёлок горел не весь. Половина.

Колька пошёл туда. Сам не знал зачем. Посмотреть. Раненых обещали вынести через полчаса.

Улица. Дом. Дом рухнул. Не сгорел, рухнул. Бомба попала рядом, и дом, кирпичный, двухэтажный, сложился, как карточный. Груда. Кирпич, доски, железо крыши, шкаф, наружу торчит ножка стола.

На крыльце, на трёх ступеньках, которые остались от крыльца, сидел мальчишка.

Лет пятнадцать. Худой. Длинный. Стриженый, с оттопыренными ушами. В майке, когда-то белой, теперь серой от пыли. В штанах на одной лямке. Босиком.

Он сидел на ступеньках и держал в руках гаечный ключ.

Колька остановился.

Мальчишка поднял голову. Посмотрел на него. Лицо было серое, в пыли, в кирпичной крошке. Сухое. Глаза сухие.

— Вы кто? — спросил мальчишка.

— Шофёр.

Мальчишка кивнул. Как будто это всё объясняло.

Колька посмотрел на груду. На кирпичи. Там, у основания, где было крыльцо, кирпичи были разобраны. Яма. Неглубокая. Как будто кто-то копал руками. И у ямы, на кирпичах, лежало что-то, накрытое