Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

слушали. Смотрели сквозь него. Отвечали: не знаем. Отвечали: тут таких сто. Отвечали: уйди, не мешай.

В одном медсанбате хирург, пожилой, с мешками под глазами, выслушал до конца.

— Закрутка палкой, — сказал он. — Знаешь, сколько я за неделю закруток снял? С палками, со штыками, с шомполами. С ложками. — Он посмотрел на Кольку. — Ты закручивал?

— Я.

— Ну и молодец. Если не раскрутилась по дороге, может, живая. Больше ничего не скажу. Я их по палкам не помню. Я их по ногам помню. Ног много.

И ушёл в палатку.

На третий день, у переправы на Волге, на эвакопункте, Колька спросил санитарку. Немолодую, толстую, с руками, красными от карболки. Она мыла клеёнку в тазу.

Санитарка подумала.

— Регулировщица, — сказала она. — Маленькая? Чернявая?

Колька перестал дышать.

— Она.

— Была, — сказала санитарка. — Позавчера. Нет, третьего дня. Злая была. Ругалась. Лежит белая, как простыня, а ругается. Что флажок потеряла. Флажок, говорит, где мой. Я ей говорю: дура, ногу чуть не потеряла, а она про флажок.

— Где она?

— Отправили. — Санитарка показала мокрой рукой на реку. — На пароход. Вверх, на Саратов. Или в Камышин. Туда всех.

— На какой пароход?

— А я знаю? — сказала санитарка. — Их тут три за день уходит. Белые. С крестами. Им бы ещё кресты эти не рисовать, — добавила она, — а то он по крестам и бьёт.

Колька стоял.

— Нога? — спросил он. — Нога у неё…

— Была нога, — сказала санитарка. — Когда отправляли, была. Дальше не знаю, милок. Дальше доктора.

Она опять наклонилась над тазом.

Колька пошёл к Захару. Бельский сидел в кабине. Посмотрел на Кольку.

— Ну?

— Была, — сказал Колька. — Ругалась. Флажок искала.

Бельский кивнул. Подумал.

— Это хорошо, — сказал он. — Что ругалась.

— Хорошо.

— Отправили?

— На пароходе. Вверх. Куда — не знают.

Бельский помолчал. Потёр бровь со шрамом.

— Значит, искать больше негде, Бирюков, — сказал он. — Здесь. Дальше надо писать. Но писать некуда, пока не знаем куда.

— Знаю.

— Я напишу в санотдел фронта, — сказал Бельский. — Запрос. Это я умею. Бумаги, — он поморщился, — это я умею.

— Спасибо, Семён Аркадьевич.

— Не за что, — сказал Бельский. — У меня в санотделе было дело. Я его сделал.

Волгу Колька увидел с горы.

Дорога из степи шла к городу, а потом вдруг, как на Дону, кончилась обрывом, и внизу была она.

Широкая. Шире Дона в три раза. Не синяя, не зелёная, а какая-то светлая, серебряная, с солнцем по всей воде. На той стороне, далеко, низкий берег, лес, острова, протоки, всё зелёное, всё в дымке. По реке шли пароходы. Белые. Колёсные. Шли баржи, гружёные, низко сидящие в воде. Шли буксиры. Катера. Лодки.

Колька остановил Захара.

Сзади встала рота.

Он смотрел и думал, что был здесь. Давно. В той жизни. Лет пятнадцать назад, на ралли, на этапе. Город, который тогда звали по-другому. Они стояли на сервисе у реки, ночью, и чинили «КамАЗ», и с горы на них смотрела огромная бетонная женщина с мечом. Белая. С подсветкой. Её было видно отовсюду. Механики говорили: Мать. Говорили просто так, как говорят про гору или про реку.

Колька посмотрел на север. Вдоль берега. Где она должна была стоять.

Там была высота. Пологая. Рыжая от выгоревшей травы. На макушке два круглых бака. Водонапорные. Серые. С лесенками. Под высотой бараки, огороды, белые домики. Корова паслась на склоне. Мальчишки запускали змея.

Больше ничего.

Колька смотрел на высоту. На баки. На корову.

Под Бородином в октябре он видел памятники. Той войне. Старой. Гранит, орлы, кресты. А этой войне памятника там не было. Этой войне ещё никто ничего не поставил.

Здесь тоже не поставили.

Пока.

— Батя, — сказал сзади Равиль. — Батя, это она?

Колька обернулся. Равиль стоял у мотоцикла. Смотрел на реку. Лицо у него было странное. Колька такого не видел ни разу. Ни в Ельне, ни под Москвой, ни в степи.

— Она, — сказал Колька.

— Волга, — сказал Равиль. — Это Волга.

— Волга.

Равиль постоял. Потом оставил мотоцикл у Захара и пошёл вниз. По тропинке, по обрыву, к воде. Быстро. Почти бегом.

Колька пошёл за ним.

Внизу был песок. Белый. Мокрый у воды. Равиль дошёл до воды и встал. В сапогах. Вода подошла к носкам сапог, отошла, подошла опять.

Равиль нагнулся. Зачерпнул ладонью. Поднёс к лицу. Понюхал. Потом попробовал.

— Батя, — сказал он, не оборачиваясь. — Это моя вода.

— Твоя.

— Она из Казани пришла. — Равиль смотрел на воду в ладони. — Она мимо нашего дома шла. Мимо Кремля. Мимо пристани, где я мальчишкой рыбу ловил. Месяц шла. Сюда. — Он опустил ладонь в воду и вылил. — Она там была, когда мама на базар ходила. Она маму видела.

Колька молчал.

Равиль сел на песок. Стянул сапоги. Портянки. Гимнастёрку. Встал. Пошёл в воду. По колено. По пояс. Нырнул.

Колька сел на песок рядом с его сапогами.

Равиль плавал долго. Далеко. Колька видел его чёрную голову на серебряной воде, всё дальше, потом обратно. Потом он лёг на спину и лежал на воде, раскинув руки, и течение несло его вниз, медленно, вдоль берега, а он не шевелился.

Потом вышел. Мокрый, тёмный, блестящий. Сел рядом. Не одевался.

— Генка плавать не умел, — сказал Равиль. — Я хотел научить. На Волге. После войны. Я ему говорил: приедешь в Казань, я тебя научу. На Волге. Он смеялся. Говорил: я лучше на мотоцикле по воде.

Колька молчал.

— Вот, — сказал Равиль. — Я сказал.

Он стал одеваться. Медленно. Застегнул гимнастёрку. Натянул сапоги.

— Батя, — сказал Равиль. — Ты говорил: на Волге встанем.

— Говорил.

— Здесь?

Колька посмотрел на реку. Потом наверх, на город. На трубы заводов на севере. На баки на высоте.

— Здесь, — сказал он.

Равиль кивнул. Встал.

— Хорошо, — сказал он. — Здесь хорошо стоять. Здесь вода своя.

И пошёл наверх.

Город был живой.

Колька возил по нему четыре дня. Со станции на склады, со складов на западные окраины, к рвам, к батареям. Город был длинный. Очень длинный, вдоль реки, вёрст на сорок, а в глубину узкий. Заводы