Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

стало тесно у Зотова, и книги везут в дом, который есть начало несчастий его жизни и ее счастливый венец.

Потому что венец – это начало жизни духа, а не окончание, и венчают на царство и на свадьбу, надеясь на мудрое и счастливое продолжение.

«Я, Зотов Петр Алексеевич, восьмидесяти пяти лет от роду, по философским убеждениям материалист, хронист и оптимист, гляжу на ослепляющий венец своей жизни, и слышу благоухание волос, и снова догадываюсь, что я прав.

А грузчики топают ногами – потише, ребята, потише, жизнь перетаскиваете, а не транзисторы».

– Дед, ну дед… – говорит Настенька.

На стене висит старое зеркало.

Зотов глядит в это зеркало и радостно думает: «Я дурак, слава богу, значит, еще жив и вовсе не пора умирать».

В жизни нет пустяков, а есть жизнь. Из двух клеток родится человек. А если уж и он пустяк, тогда можно закрывать лавочку.

32

В пятьдесят втором году окончил Генка институт – Клавдия пир горой. Собрались у них в Измайлове выпускники песни орать и по последней пропустить перед разлетом по белу свету, и нас, родню, вниманием не обошли.

Ну, потолкались мы среди них, подурачились, как умели, попели песню про кузнечика зелененького – коленками, коленками, коленками назад – и про чемоданчик: «А это был не мой чемодан-анчик». Немому стало нелюбопытно, и он двинулся с вечерухи, и Зотов с Витькой за ним. Таня спрашивает:

– Куда это вы?

– Продышаться.

– Мама, все в порядке, – отвечает Витька Громобоев.

А погода сказочная голову кружит, из мокрого леса запахом арбузов тянет, ветерок легкий, вечерний, а Генка-балбес песни поет: «Тзер из тзе герл ин тзе харт ов Мэриленд», в переводе значит: «Есть девушка в сердце штата Мэриленд» и песню «Мери Лу», неизвестно про что – видно, тоже про любовь. А где она у него, любовь? Жена его – Оля-теннисистка – на Немого смотрела, а он на бутерброды под названием «тост».

Витька спрашивает:

– На Олений пруд?

– А как же! Куда же тебе еще? Думаешь, не помню, как ты за купальщицами подглядывал?

– Нет, – говорит. – Только за одной. Но теперь там меня Сапожников дожидается. Мы сговорились.

– Зачем это?

– Он мне нужен.

Нужен так нужен.

Они сразу отыскали – бессмертный Анкаголик песню орал, а Сапожников, радостный почему-то, когда подтягивал, а когда на небо глядел.

– Этот слущщай был вы городи Риме, – поет Анкаголик. – …Там служил карыдинал маладой… Днем абедыню служил оны во храме… По нощщам на гита-ри играл…

– Где ты его подхватил? – спрашивает Зотов.

– Сам прилепился, – отвечал Сапожников.

– Мелкий дожжик прошел в Ватикане… Собралыся карыдинал по грыбы… Вот приходить он к римыскаму папи… Папа-папа! Мине отыпусти!

– Пошли, что ли? – поднялся Сапожников. – По грибы… Я теперь большой специалист по грибам.

– Ну что? – спрашивает Громобоев. – Я так понимаю, что ты ответ получил?

– Идите одни, – говорит Анкаголик. – Погода хорошая, а у меня еще есть. Немой, хочешь?

И вышли они на бывшую Владимирку, давно переименованную в шоссе Энтузиастов.

Сумерки. Ни машин, ни велосипедистов. Машины по дачам разбежались, велосипедисты – по вечеринкам.

– Что за ответ? – спрашивает Зотов. Сапожников смотрел на него с глубоким интересом.

– Понимаете, – сказал он. – Если живое – это не мертвое…

– А что? – удивился Зотов. – Есть сомнения?

– А как же? Говорят, что если мертвое вещество долго перебалтывать в колбе или, к примеру, кипятить, то получится живое.

– Получится суп, – говорит Зотов. – Или уж сотворилось у кого?

– Пока что только у Господа Бога, и то по слухам – взял прах, дунул и оживил. А академики все еще кипятят.

– Ну ладно. Давай объясняй по-своему.

– Если живое – это не мертвое, – сказал Сапожников, – то, значит, у живого все другое, и, значит, законы другие, и искать их надо по-другому, чтобы по-другому ими пользоваться… Нужен какой-то иной подход… Живое хочет, а мертвое – нет. Может быть, окажется, что главное отличие – все неживое вращается, а живое нет. Тянется к чему-то. И тогда причины у неживого – позади, а у живого – впереди.

– Да уж. Это точно. Тянется, – сказал Зотов.

Они все втроем – Зотов, Сапожников и Громобоев – уходили все дальше от Клавдии с дохлой синицей в руке, ища журавлей, которые не прилетели еще.

Посвежело. С шоссе унесло пыль.

– Обратно, что ли? – спросил Зотов. – Как бы дождь не хватил.

– Нет, – сказал Громобоев. – Дождя не будет.

У Громобоева было удивительное свойство: когда с ним говорили, то вспоминали, что он есть. Как будто он истина, которая под носом, но ее мешает разглядеть чванливо задранный нос.

В поте пашущий,

В поте пишущий.

Нам знакомо иное рвение.

Легкий огнь,

Над кудрями пляшущий,

Дуновение вдохновения, —

сказал Сапожников.

– Это женщина сочинила, – говорит Зотов. – Я читал.

– Марина Цветаева, – сказал Сапожников.

– Тебе так не сочинить, – сказал Зотов.

– Другой бы спорил, – сказал Сапожников. – А знаешь, я письмо Сталину написал.

– Как это? – спросил Зотов.

Сапожников, конечно, понимал, что самому Сталину это письмо читать недосуг; может, кто из помощников в двух словах доложит, но и это вряд ли. Возможно, перешлют его на консультацию к специалистам. И тут уж, хочешь не хочешь, специалист должен ответить по существу, получив сапожниковское письмо из такой инстанции.

Ну а дело в следующем.

Академик Павлов открыл у человека две сигнальные системы. Первая – зрение, слух и прочее, вторая – заведует речью. Сапожников додумался до третьей. Она, дескать, заведует вдохновением. Что такое вдохновение – не знает никто, но что оно особенное состояние, ни на что другое не похожее, – может подтвердить всякий, с кем это случалось. Ну и приводились в письме цитаты – от Пушкина до Менделеева, от Шопена до Авиценны. А главное, в этом состоянии что ни делает человек – все получается богаче и крупнее, чем без оного. И стало быть, надо это состояние изучать и выращивать для человечьего интереса и пользы.

Написал Сапожников подробное письмо и послал.

А через месяц пришел ответ из Академии наук, подписанный членом-корреспондентом. Письмо-ответ было тоже длинное, но сводилось к следующему: во-первых, третьей сигнальной системы не может быть, потому что у Павлова их всего две, а во-вторых, мысль о третьей сигнальной системе не нова, ее высказывали академики Быков и Орбели, но после критики ученых они от этой мысли отказались.

И Сапожников понял, что дело в шляпе. Во-первых, потому что, поживи Павлов дольше, он открыл бы и третью сигнальную систему, поскольку к этой мысли пришел Быков, ученик именно Павлова. А ежели кому-то после смерти Павлова открывать новое стало лень, то это ихнее личное дело и к природе и науке отношения не имеет. А во-вторых, если такие экспериментаторы, как академики Быков и Орбели, к этой же мысли пришли, то, стало быть, у них для