Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– А ты не так?

И тут он сказал простое и удивительное:

– Если бы муравьи все тянули в одну сторону, гусеница вообще бы не сдвинулась.

– Почему?

– Потому что они тащат не по заранее проложенной дороге, а через буераки и колдобины… Если бы все тянули в одну сторону, то гусеница застряла бы у первой травины… Тащить в одну сторону можно, только если предварительно проложена дорога. А если дороги нет, то надо дергать именно в разные стороны. И тогда если гусеница упрется в препятствие, которое погасит усилия тех, кто тянул прямо, то именно те, кто тащит вбок, сдернут гусеницу в сторону, и она обогнет препятствие. Но так как цель у всех одна – муравейник, и они знают, где он, и все хотят туда, то все усилия все равно приведут их куда надо.

Мы сидели, притихнув, и думали. Выходило, что он прав. Элементарно прав. До смешного. Ай да муравьи! А мы их кретинами считали и хотели учить заносчиво.

– Допустим, – сказал я, – это наблюдение… Так в чем же твое великое открытие?

– В том, что в светлое будущее тоже не проложена дорога… Поэтому если у людей разные цели, то «гусеница» ни в какое светлое будущее не попадает. А будет очередная драка. Если же у людей одна цель, но все действуют одинаково, то «гусеница» тоже туда не попадает, потому что все упрутся в первое непредвиденное препятствие… Если же все будут действовать по-разному, но будут иметь единую цель, то «гусеница» туда попадет, потому что будет огибать неожиданные препятствия… Потому что «принцип гусеницы» есть способ добраться до единой для всех цели… А не драка за кусок или тупо упереться всем в неведомую травину.

Все молчали. Ветра не было.

– Если мы не догадаемся, как себя вести, то с человечеством случится ужасная история, описанная в английской песенке, которую перевел Маршак, детский писатель.

– Какая история?

– «Два маленьких котенка поссорились в углу… Но старая хозяйка взяла свою метлу… И вымела из кухни дерущихся котят… Не справившись при этом – кто прав, кто виноват».

Последнее было настолько серьезно, что каждый думал о своем, а все вместе – об общем.

– Старая хозяйка – это бомба? – спросил Генка.

– Да, – сказал Громобоев. – Гибель планеты.

Страшный суд уже был в войну выигран, но воскрешение из мертвых, видно, придется, как и все на свете, делать собственными руками.

Что ж, подергаем каждый в свою сторону, имея общую цель.

Позади мертвая, ядерная, дерганая злоба, но впереди встает живая, ласковая заря, с перстами пурпурными Эос.

Часть вторая

Пункт встречи

Глава пятая

Синица и журавель

Великое людей содружество

Впервые стало намечаться.

Асеев

31

Человек рано или поздно начинает думать: зачем живу? Не как жить, а – зачем?

Гонит от себя эту мысль – уж больно она неудобна и требует перемен в твоей жизни, а перемены часто разрушают то, что есть, и ничего не гарантируют. А как знать, какая перемена Добро, а какая Зло? И как быть?

Гонит человек от себя эту мысль, а она приходит. Заполняет он чем-то свою жизнь, а она приходит: зачем я живу?

Говорят, будто в трезвом двадцатом веке эта мысль чаще приходит русскому человеку и есть всего лишь болезнь. Америка хочет разбогатеть, Азия – выжить, Африка – проснуться, а Европа жить спокойно. Что-то не очень верится. Но если оно и так, то временное это дело. И если мысль – зачем я живу? – наша болезнь, то это высокая болезнь и человечество ее не минует.

Говорят, лучше синицу в руки, чем журавля в небе. И каждый как-то решает: что лучше? Одни согласны с пословицей, для других все же лучше журавль, третьи считают – кому что, одним журавли, другим – синицы, четвертые хотят, чтоб каждому по журавлю и по синице. И никто не доволен.

А дело в том, что без журавля в небе синица в руке дохнет.

Потому что без высокого мотива поведения, который просвечивает сквозь нужды и помогает их вынести, освещает и освящает их целью, остается только короткий жизненный путь неистовой толчеи, среди которой мечется человечек с зажатой в руке мертвой синичкой.

Жизнь состоит не только из того, что есть, но и из того, что будет, и ее надо поддерживать, чтобы она развивалась. Если ее не поддерживать, нечему будет развиваться, если ее не развивать – нечего будет поддерживать.

Это только в голове их можно разделить – поддерживание жизни и ее развитие. В реальной жизни их не разделишь. Нельзя вначале поддержать жизнь, а потом решить, что пора уж и развивать, или наоборот – сначала развивать, а потом заняться ее поддержкой. Все происходит в одно время, знает об этом человек или нет, согласен или не согласен. Машину можно выключить, потом включить, а выключенное живое – умирает.

Это только разделение труда привело людей к тому, что одни добывают продукт, а другие сочиняют перспективы. Но и теперь человек-рука и человек-мозг существуют только в теории, на самом же деле это просто инвалиды и к «целому» человеку предстоит еще вернуться.

Но долог этот путь, а жизнь коротка, и человек нет-нет да и завопит: зачем я живу и неужели жизнь – это черточка, тире на памятнике между годом рождения и годом смерти моей?

Жалкий отрезочек пути, где более или менее понятны причины и следствия тире – вот и вся твоя дорога. Ни более отдаленных причин, ни более отдаленных следствий я не знаю, но неужели я как тень?..

– Дед! – крикнула Настя. – «Клуб кинопутешествий» показывают! Про океанские острова! Ты любишь!

– Настенька, – сказал Зотов. – Не кричи… Тебе нельзя.

Она улыбнулась, большеротая, потом сомкнула губы, потом снова улыбнулась, как будто она таитянка.

А там на островах, над хлябями, голос диктора разносится, отделяет землю от неба…

«…Сегодня жена мастера Аюна намекнула ему, что неплохо бы скорей закончить птицу Гаруда, чтобы можно было ее продать на ярмарке и на вырученные деньги починить крышу. Но мастер Аюн сказал ей: „Ты видишь, что птица Гаруда еще не окончена?“ И снова погрузился в размышления. По всему видно было, что починка крыши волнует его меньше, чем окончание птицы Гаруда…»

– Бедный Аюн, – говорит Зотов, – оказывается, и у них так.

– Дедушка, дедушка… – бормочет Настя.

И он слышит благоухание ее волос, тонких, как летящая паутина осеннего сада.

Грузчики топают подкованными сапогами, вытаскивают из квартиры библиотеку, собранную за полтораста лет и состоящую из книг, написанных за две тысячи лет. А в тех книгах слова заключают мысли людей за бездонное количество лет.

Этой библиотеке