Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

и дед твой идейный, и твой отец убит в начале века, и мой – в середине века убит. А я в войну ни одного дня не голодал, а кушать, однако, хотел каждый день и кушал – меня мама кормила.

– Нет, – говорит, – тебя не мама кормила, тебя мы кормили, работники. А мама твоя торговала налево тем, что мы наработали – и гайку, и булку.

– Все! Все, дед! Ты меня не задуривай. Все очень просто, – говорит он. – Ты живешь хуже, чем она и чем я.

– Нет. Не хуже… И в этом ты убедишься на своей шкуре.

– А когда? – спрашивает. – До конца света осталось года два… Одна бомба, и города нет…

– Не дрейфь, – усмехнулся Зотов. – Спасем тебя и на этот раз… Конец света уже был… В сорок третьем на Курской дуге… А теперь началось воскрешение из мертвых…

– Дед, а дед… Что ты со мной как с маленьким?.. Все же в миллион раз сложнее.

– Правильно, Генка, сложнее… Но это потом сложнее… А сначала: если гайки не будет и куска хлеба не будет, то ничего не будет. Гайка и кусок хлеба – продукты; молот и серп – инструменты.

– Примитив, дед! Ужас! Примитив!..

– Верно, – говорит, – примитив. А ты попробуй обойдись без него?! Был бы ты чужой, подонок, я б тебе дал по шее, и весь разговор. А ты свой, родимый, и живется мне плохо, и разруха кругом, и я впадаю в отчаяние. Но я беру себя в руки, и иду на завод автотранспортного оборудования, и работаю, работаю, работаю…

– Дед!

– Работаю, работаю и даю шару земному время опомниться от барыг. Потому что жадность фрайера сгубила, потому что тут пути нет. Но и мы еще бестолковые на своем пути, потому что учиться нам не у кого, мы – первые.

– Дед, я не подонок… Ты напрасно так думаешь…

– …И в нашем роду, в зотовском, были и дураки, и злодеи, но никогда не рожали мы ничтожества. Ты, Генка, первый.

«Так я потерял внука.

Я не верю, что можно понять, что происходит в мире, не поняв, что происходит в семье».

29

Лето хорошее стояло в 1950 году, сладкое, трава высокая. Они с Таней чай пьют. Дед в соседней комнате руки растопырил – бабушка шерсть мотает.

Клавдия прибежала. Трясется.

– Известия слышали? Война в Корее!

Передали – Южная Корея с американцами на Северную поперла.

Клавдия трясется:

– Генка в инязе английский язык долбит, дурак-отличник…

– Ну?

– Так отличник, говорю! Стипендиат! Если что – его в армию загребут… Не пущу! Умру, не пущу! Хватит с нас войны!

– Это верно, что хватит… А как не пустишь? Под подол спрячешь? Это, Клава, не нам одолеть. История.

– История? История?!. Плевала я на вашу историю! Озверели Зотовы. Заморочили голову себе и другим тоже… Нет никакой истории! Кто устроился – тот живет; кто не устроился – не живет! Вот и вся ваша проклятая история! Нет, Петр Алексеич, давай головой верти – как Генку спасать! Черт с ним, с институтом. Надо Генку на военный завод устроить. Оттуда не возьмут. Анкета у него чистая, отец в Великую Отечественную погиб, ты воевал и в эту войну, и в Гражданскую… Генка из потомственной рабочей семьи. Рабочий класс.

– Вот это номер! – отвечает Зотов. – Клавдия про рабочий класс вспомнила! А беда прошла – опять наперегонки? Кто лучше устроился?

– А ты забыл, что он тебе внук единственный?! Забыл, как сына в войну потерял?! Забыл?!

– Не кричи, пожалуйста, – говорит Зотов. – Про сына не кричи ни слова.

Тут дед выходит, потом бабушка тишайшая:

– Что за шум, а драки нет?

– Зотовы, Зотовы… Ну, Зотовы! – говорит Клавдия. – Дедушка Афанасий, у тебя знакомые – большие люди, у тебя связи, сделай что-нибудь!..

– Чего это она?

– Да боится, – говорит Зотов, – что Генка в Корею загремит, если что начнется.

– Ну?

– Хочет его из института на завод устроить, на военный.

– Ишь ты… Клавдия, а ну как войны не будет – мы опять тебе не родня? Или как?

– Да вы звери, что ли?! – орет Клавдия. – Это же сын мой! Сын!

Тут бабушка говорит:

– Погоди, Клава. У меня верное слово есть… Я тебе скажу, а ты запоминай.

– Бабушка, может, ты что подскажешь?.. Женщина женщину всегда поймет!

– А как же, – говорит бабушка наша тишайшая. – Запоминай… Оболокусь я облаком, обтычусь частыми звездами…

У Клавдии глаза на лоб.

– Это что? – спрашивает. – Заклинание?

– Ты слушай, – говорит бабушка. – Серега вот тоже не слушал… Три сестрицы прядут шелк. Выпрядайте его, на землю не роняйте, с земли не поднимайте, а у раба Геннадия крови не бывать… Три раза повтори – и будет жив.

– С ума вы тут посходили… – говорит Клавдия. – История… заклинания… классы… А за сына моего кто слово замолвит? Или никто не замолвит?

– Замолвить? – говорит дед. – Это можно.

– Ну?

– Пошла вон, – сказал дед. – Вон пошла! Вот и все слово.

– Ты, Клава, на нас не сердись, – сказала Таня. – В каждой семье по-своему живут. У нас так.

– Я не сержусь, – сказала Клавдия. – Я запомню.

И ушла.

Лето стояло тихое. Трава высокая.

Но ярость в Зотове какая-то появилась. А на кого – сам понять не может.

Войны начинаются, потому что кто-то этого хочет. А хотят этого всегда – бывшие. Бывшие – это те, кто отстаивает способ жить, который уже не годится.

30

«…Московское время ноль часов… Начинаем…»

– Не начинай, – сказал я и отключил радио. Ноль часов. Времени не было. Но я снова вернулся в пятьдесят первый год, с которого я начал свое повествование. Помните? Помните?

Я очнулся.

И тогда заговорил вдруг Витька Громобоев, а он говорил редко.

– Да, похабства не уменьшается, – сказал он. – Слушайте, дед и отец, слушайте, леди и джентльмены!

– Где ты видишь леди? – спросил Генка.

– Леди – это ты, – сказал Витька. – Поскольку ты еще порядочная баба.

Генка подскочил, но я ухватил его за штаны, и он сел обратно.

– Мне кажется, я сделал чрезвычайное открытие, – сказал Громобоев. – Я проверял его десятки раз, и оно десятки раз подтверждалось.

– Какое открытие?

– Я назвал его «принцип гусеницы»… Отец, помнишь, как еще в тридцать девятом, на Оленьем пруду, ты подглядывал за мной?

– Я не подглядывал, – хмуро сказал я.

– Ты подглядывал, когда я смотрел на гусеницу, которую тащили муравьи.

И я вспомнил, как Минога зажгла костер неблагополучия и исчезла в брызгах, и как Витька смотрел на гусеницу, и как он потом сказал женщине в темноте: «А кто будет провожать нелюбимых?»

– Я смотрел на свою гусеницу, а не на твою, – сказал я. – Короче, в чем открытие?

– Муравьи тащат гусеницу к муравейнику… – сказал он. – Как ты думаешь, почему они ее дергают в разные стороны?

– Потому что ума нет, – говорю. – Догадались бы тащить все в одну сторону – тащили бы быстрей и не тратили бы сил попусту.