Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Одна тысяча девятьсот сорок пятый – огромный год.

И вот я опять германскую весну встречаю. В чужедальней стране. А она за окном. И любопытно мне, и муторно.

Война кончается, и опять я, живой, отлеживаюсь в госпитале, и повязки отстригают, и от ран отторгают, и снова накладывают бинты, и еду подносят, будто я с работы пришел.

Мне повезло в войне, я постепенно в нее входил.

Если сейчас от темной ночи, от темной и тайной боли или от случайной заразы не помру, то похоже, что я и в этой войне выжил. И даже знаю об этом.

А за окном весна и немецкие люди. И они на нас смотрят беглым взглядом поражения, а мы на них – долгим взглядом вопроса: как же так?..

Мне полвека, и тому, за окном, – полвека, и он несет кастрюлю.

У него ноги нет, может, еще с той войны и потому жив, а у меня еще вопрос решается – то ли будет нога, то ли тоже на протез встану.

„Эй!“ – кричу.

Тот останавливается – голова в плечи, из кастрюли выплеснулось, и ждет. Так и молчим. Нет еще у нас слов разговаривать. Я его язык слушать не могу, и буквы его на дорожных указателях для меня как колючая проволока. Я для него – руссиш швайн, и крикни я: „Отдай суп!“ – и он отдаст, и больше у него в голове про меня ничего нет, и, может быть, он боится, что я в него выстрелю из деревянного костыля, и, может, это руссише сверхсекретное оружие.

Что-то в нем начинает дрожать, и крышка на кастрюле зудит. Он поднимает на меня сначала брови, потом глаза, и что-то во мне начинает дрожать и зудеть. И я вижу, что он из своего тела на меня смотрит, как из покалеченной собачьей будки, и я смотрю на него из своего тела, как из покалеченной собачьей будки.

– Ладно, – говорю. – Что скажешь!.. Эх… Вифель тебе лет?.. Таг тебе сколько?

– Фюнф… – Он прокашлялся. – Фюнфцейн.

– И мне фюнфцейн… – показываю на себя. – Полвека.

Он поставил кастрюлю на землю, плечи поднял, развел руками и мотнул головой.

– Эх… – говорю, и махнул рукой. – Иди.

Он поднял кастрюлю и ушел.

– Абедать!.. А-а-абедать!.. Ба-альные! А-абе-дать! – кричит сестричка. – Эй! Славяне!

Эй, славяне! Разруха-то какая! Аллес капут? Или, может, нет еще? Что же люди на земле друг с другом делают? Неужель эта война не последняя?

Мне повезло. Я в эту войну входил постепенно, как в реку, только соленая та река, и красная, и быстро густеет на холодке. И было время оглядеться. А молодым как, которые прошлую войну только по „Чапаеву“ знали, а в эту войну с первого дня нырнули в адский огонь и смерть? Молодые, как они? Я даже представить себе не могу. А как я сам в пятнадцатом, я уже на этой войне забыл.

Я-то на войну в сорок втором пошел, почти через год, как началась, сначала в Москве к бомбежкам привыкал – было время оглядеться. Потом у партизан привыкал, опять же это мне знакомо, вроде Гражданской войны. А когда уж фронта достиг, почти притерпелся. И выходит, что я постепенно к войне привыкал. К смерти не привыкнешь, но все же не то что из квартиры в огонь, как Сережа и Валя.

– Ты спи, – говорит сосед. – Сон оказывает чудодейственное влияние.

– Это верно.

– Всю эту страну надо под ноготь, – говорит.

– Этого нельзя.

– А если б они нас повоевали?

– Так ведь это не случилось.

– Ты, главное, не думай.

– Мне не думать нельзя, – говорю. – У меня внук, Генка-балбес, растет.

– А дети твои?

Что я ему отвечу? Где мои дети? Один в роддоме замерз, другой в войне сгорел, а третьего – приемыша – как ветром сдуло; может, ветром и принесет.

– Ну прости… – говорит сосед. – Тебе выжить надо. Тебе выпить надо.

– А где взять?

– Не знаю… Только в соседней палате один чмырь лежит… всегда под газом. Где берет – никто дознаться не может, а всегда бухой. Уж его обыскивали, а ты попроси.

А у меня сердце екнуло. Думаю – неужели?

Взял я костыль и поскакал в соседнюю палату. Мне показали, где он лежит. Я подошел, наклонился, он глаза открыл.

– Анкаголик? – говорю. – Никак ты, бессмертный?..

Ну, проговорили мы с ним с вечера до утра. Все мне рассказал, что знал, и я все вспомнил, что смог. А утром говорит:

– Пошли… Тут фриц один к нянечкам за супом ходит. Принесет. Тоже анкаголик. Тпфрундукевич. Ты меня с тылу прикрывай.

Спустились мы во двор, к ограде подошли, доску отодвинули, и вижу: идет вчерашний немец на протезе, кастрюлю несет и оглядывается. Увидал меня и затормозил. Но бессмертный Анкаголик ему машет: ничего, мол, свой. Анкаголик из халата достал резиновую грушу с белым наконечником, а тот наклонил кастрюлю набок.

– Понял? – спрашивает Анкаголик. – Клизьма. Сама втягивает.

– Снюхались Тпфрундукевичи, – говорю. – Неужели из нее пить будем?

Анкаголик набрал шнапсу, немцу сигарет дал, и тот ушел за супом.

– А зачем ротом пить? – спрашивает Анкаголик. – С другого конца вставь, и вася. Стой здесь, я тебе оставлю.

– Нет уж, – говорю. – Я так не могу.

– Ну и дурак, – сказал Анкаголик. – Раз дело прямо не пошло, надо с другого конца попробовать.

Он ушел за угол, а я стоял на весеннем утреннем ветерке в тенечке, на задворках госпиталя, и думал: может, и прав бессмертный Анкаголик: если дело прямо не пошло, надо с другого конца начинать, да только где у жизни другой конец?

Анкаголик вышел из-за угла задумчивый. Сказал:

– Клизьма… Великое дело, – сказал он и запел: – „Снежки бе-елые, пу-ши-и-стые…“ – А потом спросил: – Муссолини казнили знаешь как? Его повесили вниз головой.

– Вернули все же в исходное положение? – изумился я. – Ничтожество все же не превратилось в нечто. Ложные сверхспособности вернулись на свое место… Ладно… Так что же выходит? Раз сверхспособности все же не отменяются, опять кому-то будет все позволено? Неужели люди не одумаются?

– Ничего, – сказал Анкаголик. – Пропукаются.

Как хорошо, боже мой! Победа.

Теперь орудие на откат пойдет.

Многое переделывать, чего до времени не трогали, а оно цвело дурным цветом на брошенном поле. Однако жизнь не орудие, что стреляет одинаково одинаковыми снарядами, и новый всплеск жизни на первый похож не будет».

27

Ну, сыграли свадьбу. В сорок шестом было.

Расписать их, конечно, не расписали, полгода еще Оле и Генке до восемнадцати. Свидетелями пошли Зотов с Таней.

– Чего не расписываете-то? – говорит Таня. – Невеста в положении, оформляйте брак.

– Как не стыдно? – говорит первая регистраторша. – Полгода подождать не могли.

– Ты глупая или как? – спрашивает Зотов.

– А вы не обзывайте, – говорит вторая, за другим столом.

– Ребенок-то при чем? Печать-то для ребенка нужна.