Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Родители уже обошлись без печати, – объясняет Зотов.

– За аморалку агитируете? Вот мы напишем вам по месту работы…

– Валяй… – говорит ей Таня. – А мы на твое место. Напишем, сколько в войну народу побито, а загс мешает население увеличивать…

– Не знаю… не знаю… просите начальство. Разрешат – пожалуйста.

– И напишем.

– Да что с ними толковать, с чернильницами… – махнул рукой Зотов. – Идем, детишки, свадьбу справлять.

– Ну люди, ну нахалы… – говорит первая.

– Рабочий класс, – говорит вторая. – Чего с них взять.

– Цыц, – говорю. – Лишнего не болтай.

А ребятишки белые стоят. Генка-внук, Клавдии сынок ненаглядный, в окно смотрит, да Олечка каштановую прядь со лба отдувает.

Взял Зотов их под руки и вывел.

Олечка на скамью села и все каштановую прядку – со лба.

– Ребятки, – говорит Зотов. – Наплюньте. Водка пайковая накоплена, гости будут. Ребеночек родится – распишетесь.

Олечка подняла на него глаза и медленно так, в упор, улыбнулась редкой своей усмешкой. Мать честная, у Зотова сердце упало. Ой, думает, беда. Чего-то он не понял.

Дома спрашивает:

– Таня, беда какая-то у Олечки? Или почудилось?

– Чего уж хуже? – отвечает. – Олечка-то нашего Немого любит.

– Афанасия?!

«И тут крикнул бессмертный петух, и открылось во мне внутреннее зрение на все годы немого брата моего младшенького, и на неслышный крик его сердца, и на его опоздание».

– Беда… Беда… А ребенок чей?

– Злодей ты! – говорит Таня. – Олечка честная. Разве б она с чужим дитем за Геннадия пошла?

– Ну бабы! Ну бабы! Одного любит, за другого замуж идет… Афанасий поэтому от нас уехал?

– Ну?

Что ж такое, ну что ж такое? А? Такой мужик геройский, и нет ему судьбы.

– Старый он для Олечки.

– Да какой старый? – отвечает Таня. – Тридцати шести нет. А что немой – то это ей виднее, кого любить… Когда они с Олечкой по улице Горького шли, народ оглядывался – такая парочка золотая… Я видела.

– Чего это вас в центр потянуло?

– Клавдия позвала.

Клавдия – опять эта стерва, а Серега с Валентиной с войны не вернулись. Они бы и живые к ней не вернулись, но нет их. Вот какие дела.

На улице Горького «Коктейль-холл» открыли, так Клавдия туда пристроилась – молокососов и командировочных обштопывать. Генка, щенок, что ни день – веселенький, и запах от этой Клавдии – будто клей варила. «Я, – говорит, – запомните, не буфетчица, а барменша». – «Я барменш не видел, – говорит Зотов, – но ты, Клавдия, буфетчица – как была, так и есть, и „коктейль-холл“ твой – это „ерш-изба“».

– И ты как был, так и есть.

– Ну что ж, – говорит Зотов, – я не отказываюсь. Но только погляди за Генкой, как бы он Ольгу не обидел. Ухлестывает за ней, люди говорили.

– Чего это я буду следить? Она мне никто.

– Тебе никто, а нам кто.

– Их дело. Молодые. Абы для здоровья полезно.

– Рано им еще жениться.

– Генке-то? А зачем ему жениться?

Тут до Зотова дошло.

– Ну, гляди… Много не обещаю, но, если Олю обидит, в институте Генке не бывать. Похлопочу.

– Ты!.. – говорит. – Ты!.. Ты!..

– Ага, – говорит. – Я.

А теперь все как по расписанию. Семнадцать с половиной – свадьба. Зотовское отродье. Винить некого. Сам такой.

– Таня, а с чего ты решила, что Олечка Немого любит?

– Я не решила, я слышала. Она ему в лицо плакала… «Я люблю тебя, почему ты молчишь? Ты же слышишь, ты же знаешь! Ты любишь меня? Кивни… Ну кивни!»

– Кивнул?

– Кивнул бы – не уехал, – отвечает Таня. Где-то он сейчас? Где Витька Громобоев? Тоже без вести?

– Дед, а дед, – спрашивает Петр главного Зотова, – как это может быть? Клавдия верх взяла над святыми любовниками?

– Нет, Петька, не взяла. Наступит перемена времен.

Тут Олечке пора пришла в возраст. Успели и печать поставить, и в роддом. Все успели.

Все спокойно прошло, по-хорошему. Мальчик. Решили Александром назвать.

Расти, Санька.

«Стали мы день в день Оле записки носить в роддом, цветы, еду домашнюю, из коммерческого магазина кое-что.

На пятый день возвращаемся мы с Таней из роддома вечером, и мне вроде почудилось.

– Ты что?

– Да нет, споткнулся, – говорю.

Отвез я Таню домой, а сам на улицу – шасть. Темнело быстро из-за дождя. Фонари помаленьку, цепь за цепью, сквозь дождь вытаращились. Когда к роддому подошел, дождь полегче стал.

Прислонился я к дереву и стал смотреть, что он будет делать.

А Немой стоит – задрал голову и на окно второго этажа смотрит. Помотает головой, как лошадь от слепня, и опять на окно смотрит.

А потом к окну Олечка подошла, и тут они друг друга как бы разглядели.

Потом Немой достал из пиджака водку и, задрав голову, выглотал бутылку – ей напоказ, за ее здоровье. Поставил пустую на ступеньку и ушел в темноту.

Она все это видела и прижималась к стеклу светлым лицом. Но поскольку шел дождь, то я не видел, плачет она или нет.

Внук же, Генка-балбес, поступил в институт».

28

– Дед, а дед, очнись… – окликает Генка-балбес.

Зотов оглядывается – кому это он? И вдруг соображает, что ведь это он, Петр Алексеевич Зотов, и есть дед.

Всю жизнь «дед, а дед» – это был его дед, а теперь он стал кому-то дед. Неужели его жизнь кончилась и ему теперь в старых книжках шуршать офенским червем – в малой шкапе, в большой шкапе? Неужели отгорело все и вся жизнь его осталась по ту сторону войны, а по эту осталось дожитие? Неужели все?

– Ну чего тебе? – спрашивает.

– А скажи откровенно, – говорит Генка, – чего ты в жизни добился?

А чего он в жизни добился?

– Добился, что ты жив, – отвечает. – Что учишься в институте заграничных языков, и у тебя есть семья, и у меня есть семья.

– Ага… – говорит. – У тебя семья. Внук-балбес да дед-офеня – вот и весь твой приз. А сам ты до империалистической войны гайку точил, после Гражданской войны гайку точил, первый поход Антанты, второй поход Антанты… И во время нэпа гайку точил, и во время пятилеток гайку точил, война кончилась, папка мой убит, я имею в виду – твой сын убит, – ты вернулся покалеченный и опять гайку точишь! Большая, наверно, та гайка, если всю жизнь точишь – никак выточить не можешь…

– Это ты покалеченный. Только меня чужой покалечил, а тебя свой.

– Кто?

– Мамка твоя. Как ты хоть здесь жил в войну? Как время провел? О чем думал, расскажи.

– Думал, как бы мне из рабочего класса слинять.

– Ну что ж, – говорит Зотов. – Тебе это удалось.

– Ага, – говорит. – Удалось… Я, бывало, как вспомню про твою гайку, так холодным потом обольюсь и выть хочется. Нет, думаю, только бы выбиться в другую жизнь.

– А в какую?

– Дед, скажи, а почему идейные живут хуже безыдейных?

– Ну, к примеру?

– Ну, ты идейный,