Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Паром ходил всю ночь.

Две машины. Через основное русло. На тот берег. Катер тарахтел, тянул. Сержант-сапёр сначала ругался, кричал, что у него приказ, что паром спрятан, что никто не должен знать. Потом приехал Бельский. Поговорил с ним. Минут пять. Колька не слышал, что он говорил. Видел только, что сержант слушает и смотрит на Бельского так, как лейтенант у Бережного смотрел.

К рассвету рота была на том берегу.

Колька переправился последним. С Захаром. Стоял на пароме у борта и смотрел назад.

Правый берег горел.

Весь. От Калача вверх, сколько видно. Там, наверху, на высоком берегу, в степи, стоял дым, и в дыму вспыхивало, и гремело. Пробка у моста ещё была там. Там ещё стояли машины. Колька смотрел и не мог отсюда разглядеть, есть ли там на дороге регулировщица.

Он думал, что есть.

Он думал, что Клава стоит.

Лукич подошёл к нему. Встал рядом у борта.

— Калач отдаём, — сказал Лукич.

Колька посмотрел на городок. Белые дома, справа, выше по реке. Церковь. Элеватор. Над городком тоже дым.

— Отдаём, — сказал Колька.

— Ничего, — сказал Лукич. Посмотрел на Калач. Долго. Как на бочку у деда Кондрата. — Отдали — заберём.

— Заберём.

— Ты знаешь? — спросил Лукич. Не «опять знаешь». Просто: знаешь.

Колька подумал.

— Знаю, — сказал он.

На левом берегу, в лесу, в вербах, рота стояла до полудня. Сушились.

Колька снял шноркель с Захара. Отвязал Дуськину трубу, шланг от противогаза. Обтёр. Положил в кузов. Надел ремень вентилятора. Размотал трамблёр. Слил воду из картера, из-под пробок. Сменил масло, всё, сколько было. Захар стоял в вербах и сох. С него ещё капало.

Потом Колька обошёл Захара. Посмотрел на дверцу.

Дверца была чистая.

Совсем. Вода протоки прошла по ней, по самые стёкла, и смыла всё. Пыль. Грязь. Мел. Ни одной буквы. Ни «З». Ни «А». Ни «Х». Только серая краска, пятнистая, и на ней, сквозь зелень, крест.

Колька стоял и смотрел.

— Подновить? — спросил Лукич. Он стоял сзади. — Мел у кого-нибудь найдём. Я найду.

— Нет.

— Почему?

— Не я писал, — сказал Колька.

Лукич посмотрел на чистую дверцу. Потом на Кольку.

— Она напишет, — сказал Колька.

Лукич ничего не сказал. Кивнул. Ушёл к кухне.

Колька сунул руку в правый карман галифе. Пусто. Колышка не было. Колышек был там, в Калаче, в госпитале, в санбате, где-то. На Валиной ноге. Под бинтом. Примотанный.

Он вытащил руку.

В нагрудном кармане лежал треугольник. Нераспечатанный. Мокрый насквозь. Цветка на нём больше не было. Листиков тоже. Только мокрая бумага в клеточку и расплывшиеся лиловые буквы.

И сухарь. Валин. Тоже мокрый.

Колька достал сухарь. Посмотрел. Положил на подножку Захара. На солнце. Сушиться.

Этот сухарь она кинула ему в кабину в октябре, под Вязьмой. «Долг». Колька его так и не съел.

Он сел рядом с ним на подножку.

Мёртвые сухари не едят, сказал когда-то Митяй.

Колька смотрел на тот берег. На дым над правым берегом. На Дон, который тёк между ним и всем, что осталось там. Широкий. Медленный. Зелёный.

Найду, подумал он. Найду, и съедим. Пополам.

Глава 10

На левом берегу Дона рота два дня стояла в вербах и считала, что у неё осталось.

Считал Лукич. Ходил между машинами, загребая правой, трогал крылья, заглядывал в кузова. Губами шевелил. Пятнадцать машин. Шесть мотоциклов. Кухня. Три диска. Бочка деда Кондрата. Повар цел. Люди все, кроме тех, кого нет.

На второй день вечером он подошёл к Захару, где Колька лежал под мостом, и протянул ремень.

Солдатский. Кожаный, потёртый, с латунной пряжкой со звездой.

— Откуда? — спросил Колька из-под машины.

— Оттуда, — сказал Лукич.

Колька вылез. Взял ремень. Застегнул. Ремень был длинноват, Лукич это видел и молча проколол шилом новую дырку.

— Тот, свой, ты на хорошее дело отдал, — сказал Лукич. — Этот на плохое не отдавай.

На третий день роту погнали на восток. Через междуречье, к Волге.

Между Доном и Волгой было вёрст шестьдесят. Шестьдесят вёрст голой степи. Ровной. Выжженной. Без деревьев, без хуторов, почти без балок. Ветер нёс по ней пыль, и пыль шла по горизонту рыжими столбами. Кое-где торчали вышки, деревянные, триангуляционные. Кое-где разъезды на железной дороге, с одной водокачкой и одним домиком. И окопы. Свежие. Длинные. Рвы через всю степь, с севера на юг, жёлтые, глиняные, а у рвов бабы с лопатами. Городские. В платках, в ситцевых платьях, в туфлях. Копали.

Колька ехал мимо них и смотрел, как они разгибаются и смотрят на колонну.

— Это зачем, Батя? — спросил Кравчук.

— Рубеж, — сказал Колька.

— А чего бабы?

— А кто ещё.

Кравчук посмотрел на баб.

— У нас под Херсоном тоже бабы копали, — сказал он. — В сорок первом. Не пригодилось.

Колька промолчал.

Он думал не про ров. Про то, что за рвом. За рвом был город. Колька ни разу его не назвал. Ни вслух, ни про себя. На Волге встанем, говорил он, и это была Волга. Просто Волга. Река.

А теперь он видел на указателе у разъезда, белом, с чёрными буквами, имя. И стрелку. И вёрсты.

Тридцать две.

Санотдел армии стоял в балке, у разъезда, в палатках.

Бельский поехал туда сам. С утра сказал:

— Бирюков, мне в санотдел. По делу. Поедете со мной на Захаре.

— По какому делу?

— По делу, — сказал Бельский и полез в кабину.

Дела в санотделе у Бельского не было. Колька это понял по тому, как он вылез из кабины, постоял у палаток, огляделся и сказал:

— Ну, Бирюков. Ищите.

Колька искал.

В санотделе ему дали посмотреть ведомость. Толстую, засаленную, с фамилиями столбиком. Колька посмотрел, не нашёл Лаптевой, отдал. Ему сказали: это только те, кто через нас. А через нас не все. Есть медсанбаты дивизий. Есть полевые госпитали. Есть эвакопункты у переправ. Езжайте.

Они поехали.

Три дня, между рейсами, Колька и Бельский ездили по междуречью. Медсанбаты стояли в балках, в палатках, в землянках, в брошенных хуторах. Везде было одно и то же. Запах. Стоны. Носилки на земле, рядами, под брезентом от солнца. Санитарки с серыми лицами. Хирурги в клеёнчатых фартуках, бурых до колен.

— Лаптева, — говорил Колька. — Валентина. Регулировщица. Ранена у Калача, девятого. Бедро. Правое. Закрутка палкой.

Его не