Читать книгу - "Первый век Санкт-Петербурга. Путь от государева бастиона к блистательной столице империи - Кристофер Марсден"

в том, что Анна не любила пьянства и что во времена ее правления пьянки были редкими. Единственным днем в году, когда двор мог не отказывать себе в этом, была годовщина восшествия императрицы на престол, которая отмечалась в январе. В этот день все иностранные министры и дворянство обычно появлялись при дворе в лучших своих нарядах, а после обеда императрица своею собственной рукой обычно жаловала каждому из них большой стакан, в котором могло бы уместиться содержимое бутылки венгерского вина. Этот стакан требовалось осушить – так же, как и множество других, меньшего размера.

Вечером при дворе устраивался бал. Но поскольку большая часть компании к этому времени была уже очень пьяна, он длился недолго. Те придворные, что пили в этот день мало, попадали в немилость, и потому некоторые из русских дворян, стремясь показать свое усердие, набирались до такой степени, что их приходилось уносить из императорского дворца гренадерам.

Эти январские дни, однако, были исключением, в другое время место грубой водки занимали тонкие французские вина – недавно появившиеся при дворе бургундское и шампанское, которых становилось все больше и больше на столах придворных. «Марго» приобрело особенную популярность, и в правление Елизаветы место токайского в качестве напитка для официальных тостов заняло шампанское. Портвейн – возможно, к счастью – еще не проник в Россию. По сравнению с прочими расходами дворянства в правление Елизаветы самые большие расходы приходились на импорт вин из дорогих погребов. Кирилл Разумовский однажды заказал себе 100 тысяч бутылок французского вина, включая 16 800 бутылок лучшего шампанского, которое в те времена еще было новостью в России. В дворянских кругах изысканное вино определенно вытесняло грубые старые российские напитки – отвратительное пиво и смешанный с простым спиртом мед, в которых Петр Великий находил большое удовольствие. К слову, Петр, похоже, не считал французское вино привлекательным, поскольку писал в 1717 году Екатерине I: «Спасибо за венгерское вино, которое здесь встречается очень редко. Осталась только одна бутылка водки. Не знаю, что и делать». С другой стороны, придворные Екатерины потребляли, как утверждают, французских, рейнских и мозельских вин более чем на 100 тысяч рублей.

Можно с уверенностью сказать, что на блистательных банкетах, которые Елизавета устраивала в своих дворцах, подавалось великое множество приготовленных Фухсом и его помощниками богатых блюд. На празднествах, таких, как банкеты в честь дня ее рождения, Елизавета восседала на троне, а придворные размещались за двумя длинными столами, каждый из которых напоминал своей витиеватой формой написанную курсивом заглавную букву «Е», дамы справа, мужчины – слева. На столы ставили веселые по расцветке сервизы из петербургского фарфора – в правление Елизаветы фарфор уже начали изготовлять в России. В фарфоровых вазах стояли розы; на столах размещались фарфоровые фигурки негров. Один из этих столов в виде буквы «Е» сохранился; он демонстрируется вместе со скатертью, посудой и цветочными гирляндами, а также прочими яркими украшениями в Екатерининском дворце Царского Села.

Только изредка население Санкт-Петербурга получало часть всего этого изобилия. Однако все же такие случаи бывали – свадьбы лиц царского дома и тому подобное, – когда изящно выполненные фонтаны извергали вино для каждого желающего и ждущей толпе бросали хлеб, жареную говядину, тысячи цыплят и прочие разновидности жареного мяса. Толпа ждала заветного часа, как говорила мать Екатерины, принцесса Цербстская, «со страстью к обжорству, свойственной всему этому миру в подобных обстоятельствах». Но даже эта редкая щедрость зависела от хорошего поведения толпы. Во время одного праздника предполагалось утром запустить фонтаны и начать раздавать пищу после тостов, произнесенных во время банкета в Зимнем дворце. Каждый тост предполагалось сопровождать орудийным салютом; последний выстрел означал бы, что люди могут приступать к угощению, которое было навалено на открытом месте перед дворцом. Прождавшая всю ночь голодная толпа долго глядела в окна дворца, где обедал двор, отделенная от угощения деревянным забором и охраной из солдат. Наконец офицер, стоящий возле банкетного зала, дал знак артиллеристам, что за столом готовятся выпить первый тост. Раздался выстрел – и здесь толпа, ошибочно решив, что это сигнал приступить к угощению, сломала забор, смяла охрану и набросилась на горки с едой.

Когда Елизавета, намеревавшаяся наблюдать за пиршеством народа из окна, услышала, что угощение уже разграблено, она лишь рассмеялась. Но второй посланник объявил, что «дело принимает серьезный оборот и нам надо спешно покинуть столы, пока ими не будет проглочена последняя крошка». Этот инцидент привел к следующему финалу: «Чтобы наказать народ, – говорится в отчете, – винный фонтан не пустили».

С течением времени императрице приходилось прилагать все больше времени и усилий, чтобы при ее беспорядочном и нерегулярном образе жизни сохранять молодую внешность и здоровье. Летом 1760 года ей это еще удавалось, поскольку французский посол докладывал Шуасолю, что «для своего возраста она не могла выглядеть лучше и не могла быть свежее при том образе жизни, которого следовало бы избегать». Но эта свежесть была иллюзией, результатом ежедневной тяжелой работы горничных, продуктом сложного косметического искусства, повседневной обработки кожи лица и рук камфарой и розовой водой, а также прикладывания льда к глазам по утрам. Все эти косметические средства являлись значительным шагом вперед по сравнению с уходом за собой дам во времена Анны Иоанновны, которые обычно использовали для умывания настойку на водке, после чего ее же и выпивали. Елизавета красила свои волосы, брови и даже ресницы.

Императрица безумно любила наряды. Она никогда не надевала дважды одно и то же платье. Поскольку танцевала она всегда увлеченно, то вызванные ее тучностью пот и учащенное дыхание иногда вынуждали ее трижды за бал менять платье – причем, надо заметить, обыкновенный бал, а не такой, как у Петра Шувалова, продолжавшийся сорок восемь часов без перерыва.

У императрицы был огромный гардероб. Когда в 1753 году сгорел один из московских дворцов, было утрачено четыре тысячи ее платьев. После смерти Елизаветы в ее покоях было найдено еще пятнадцать тысяч платьев, два шкафа с шелковыми чулками, тысячи туфель и шлепанцев и сотни отрезов французской ткани. Благодаря царственной фигуре императрицы наряды на ней выглядели величественно. «Ее Величество, – писал после своей первой встречи с ней в 1757 году Лопиталь, французский посол, – была одета в платье и дорогое, и импозантное. Пудра, большая колоколообразная юбка, диадема из драгоценных камней и великолепие наряда подчеркивали благородство осанки и естественное очарование черт». Она всегда надевала платье с огромным кринолином, когда ей приходилось появляться на публике во время официальных мероприятий, однако в других обстоятельствах она этого не делала. Из описания