Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Она помолчала, глядя на шлюп в гавани.

— А есть у вас на корабле Михеев? Ефим Михеев. Чина его я не знаю. Он тогда матросом был.

— Есть, — сказал я. — Квартирмейстер.

Она кивнула так, будто это было ей всё равно.

— У меня сын, — сказала она тем же голосом, каким спрашивала про вахту. — Тринадцатый год ему. Вон он, на вешалах, третий слева, в синей рубахе. Вы ему нынче утром руку смотрели.

Я посмотрел на вешала. Мальчишка с завязанной ладонью стоял третьим слева и снимал юколу здоровой рукой, прижимая больную к боку.

«Нева» стояла здесь в пятом году, зимой и весной.

— Это его сын, — добавила она. — Но он об этом не знает.

Глава 10

Женщина ждала ответа. А я обдумывал её слова.

Тринадцатый год мальчику, стало быть, родился он к зиме пятого года, а понесла она в ту зиму, когда «Нева» стояла здесь, в Павловской гавани. В кронштадтской тетради у меня против Михеева значилось «тридцать лет, рубец оспенный старый, ходил на „Неве“ с Лисянским, цинги не знал». Тридцать ему было прошлым летом. В ту зиму, выходило, восемнадцать, и поход тот был у него первый. На пристани я дал ему на вид тридцать пять и ошибся на четыре года.

Горло мне сдавило.

— Как вас звать? — спросил я.

— Татьяна. Чумовитова, по отцу. Отец промышленный был, из Тотьмы, тут и помер, — ветер завернул угол платка ей на рот, и она отвела его пальцем. — Крестили меня здесь, в Воскресенской.

— Грамоту знаете?

Она поглядела на меня внимательнее, чем прежде.

— Имя пишу. Читаю, ежели не торопят. На что лекарю моя грамота?

Я промолчал. Бумагу, какую рано или поздно придётся писать, я уже видел, и строку внизу, где ей ставить имя.

— А сына как крестили?

— Андреем.

Так здесь звали и меня. Говорить я этого не стал. Утром я сам вязал этому Андрею узел на ладони. Мальчишка у вешал, третий слева, снял с шеста рыбину здоровой рукой и поглядел в нашу сторону. Мать его этого не заметила или не подала виду.

— Он про отца знает? — спросил я.

— Знает, что отец с корабля был. Ему хватает.

— Жалованье у квартирмейстера невелико, — начал я. — Но ежели откладывать с него на мальчика, по бумаге, через контору…

— Денег не надо.

Голоса она не повысила, и я осёкся на полуслове.

— Я рыбу пластаю, — сказала она. — Сыта я, и он сыт. И венчаться я не прошу. Он меня, может, и в лицо не вспомнит.

Руки её были у меня перед глазами. Кожа на костяшках потрескалась от рассола, и в каждой трещине белела соль.

— Руки на ночь салом мажьте, — сказал я, и сказал прежде, чем подумал.

Она в первый раз усмехнулась.

— Салом. Тут всё рыбой пахнет, господин лекарь, и сало тоже.

— О чём же вы тогда просите?

— Пусть мальчик на корабле побывает, покуда корабль стоит, — она поглядела на шлюп. — Пусть поглядит, откуда он наполовину.

— А другая половина?

— Другая тут, на вешалах. Её он и так всякий день видит.

Руки она сложила перед собой, одну на другую, и держала их ровно, ровнее, чем держит руки женщина, которая с утра пластала рыбу. Так их держат, когда боятся, что выдадут пальцы. Корабль тут был ни при чём. Ей надо было, чтобы Михеев увидел лицо. Что он сделает после, было уже не её дело. И не моё.

— Подумаю, — сказал я.

Больше я ничего не обещал. Она кивнула и пошла назад, к вешалам, к мальчишке в синей рубахе. Больную руку мальчишка держал сбоку, отставив локоть, и смотрел мимо матери на шлюп. Мокрый песок под её торбасами едва проминался. Под моим каблуком он уходил вниз, и след тут же набирал воды.

От вешал я пошёл в церковь и до вечерни просидел на паперти.

* * *

Отец Афанасий служил на Кадьяке двадцать четвёртый год и был в Павловской гавани один священник на всех. Вечерню он отслужил для трёх старух из барабор и для меня, медленно, глуховатым голосом, а после вечерни остался у аналоя и ждал. Был он сед и сух, и ряса на локтях у него протёрлась до ниток. Лампада перед образом горела на ворвани, и копоть от неё шла чёрная, и лики над ней были черны до половины.

— Книгу метрическую, батюшка, — сказал я. — Пятого года. Крещения.

Он ничего не спросил. Книгу он достал из сундука под образами, обтёр рукавом и положил на аналой. Переплёт покоробило от сырости, листы слиплись по краю, и я разлеплял их ногтем.

Записей за пятый год шло немного, и почерков в них было два. Один круглый, с завитками, другой острый, с наклоном вперёд, и чернила у второго выцвели до ржавого. Половину листов занимали крещения взрослых кадьякцев, целыми семьями, мужеска пола столько-то душ и женска столько-то, и восприемником у всех стоял один и тот же промышленный. Младенцев было мало. Я придвинул свечу и стал искать по числам.

«Ноября 30. Крещён младенец Андрей. Мать креолка Татиана Чумовитова. Отца не объявлено».

Тридцатое ноября было днём Андрея Первозванного.

Строку я прочёл дважды. Палец мой лежал под словом «отца», свеча коптила, и копоть садилась на лист. По этой книге мальчик не был сыном никому. Другой бумаги на него не было, и всякое дело о нём, какое ни начни, упёрлось бы в эту строку.

Книгу я закрыл, а на тарелку у аналоя положил рубль. Отец Афанасий смотрел мимо меня, на лампаду, и ни о чём не спросил. Только когда я был уже в дверях, сказал мне в спину, всё так же глядя на огонь.

— Буквам он у меня по зимам учится. Понятливый.

Я обернулся. Отец Афанасий уже гасил свечу, и лица его я не увидел.

* * *

Опись я закончил в понедельник, к вечеру, при свече. Вышла шестьдесят одна строка, считая пустое гнездо, и под каждой стояли четыре подписи, две из них с часом. Последнюю строку конторские подписали, не дожидаясь, пока высохнет моя, и старший из них, расписавшись, перекрестился на рогожу.

— Шестьдесят одна, — сказал Скородумов и подул на свою