Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

На деле все обстоит, как мне видится, таким образом: имя мисс Андерсон прошлой весной попало в газеты в связи с этим старым паршивцем-анархистом Беркманом и старой шлюхой Эммой Гольдман; она каждый день ходила в суд; переживала, "вспыхивала"; называла Гольдман "великой женщиной" – до тошноты»[657]. Материалы из The Little Review, писал Куинн Паунду, привлекли внимание федеральных чиновников, и за Андерсон закрепилась репутация пацифистки, что почти не отличается от предательницы. «Вот, доигрались! Она в центре внимания! В стране приступ шпиономании и еще более острый приступ "добродетельности"». Поэтому журнал и конфисковали. Куинн оказался прав. В Бюро расследований завели досье на Маргарет Андерсон[658], и рассказ Льюиса стал лишь поводом для нападок на радикальный журнал. Номер за октябрь 1917 года Ламар объявил не подлежащим пересылке по почте не в силу его непристойности, а как «издание анархистской направленности». Почтовая служба запретила его распространение на основании Закона о шпионаже[659].

Паунд встревожился не на шутку. Его литературный ренессанс, которому было всего несколько месяцев от роду, оказался под угрозой. Переживал он не только потому, что неудовольствие Куинна грозило журналу финансовыми бедами, но еще и потому, что недавно получил от Джеймса Джойса первые главы «Улисса». И они оказались великолепны. Вот только в связи с новостями из Нью-Йорка трудно было сказать, переживут ли они корчи шпиономании и добродетельности. В середине декабря 1917 года Паунд пишет Джойсу:

Боюсь, нас пошлют ко всем чертям, если мы напечатаем текст в нынешнем виде. НО оно, черт возьми, того стоит. Не понимаю, с какой радости целые народы должны сидеть в потемках только потому, что Энтони Комсток перепугался, застав бабулю с дедулей за совокуплением, и с тех пор ярится и буйствует, намотав набедренную повязку… Короче, мистер Джойс, как по мне, вы прямо отборный писатель, вот оно как по мне. И как по мне, энтот ваш романец – литературка на все сто. Уж поверьте, я ж тертый калач[660].

Машинописный текст Паунд отправил Маргарет Андерсон в феврале 1918 года, предупредив Андерсон на чосеровском английском, что «Джойс ярится и буйствует»[661] в третьей главе – чистое помешательство, хотя и не как у Комстока с его набедренной повязкой. Главу Паунд аттестует так: «местами великолепна, почти всюду невразумительна» (впоследствии он изменил мнение[662]). Мысли Стивена множатся и сплетаются без всякого лоска и обработки – Джойс никак не подстраивает ни содержание, ни стиль под то, чтобы преодолеть извечную трудность восприятия на слух чужого внутреннего монолога. В эпизоде «Протей» Стивен в одиночестве идет по пляжу, внешние воздействия постепенно отпадают, в мыслях всплывают распад его семьи, разговоры в начале текущего дня, глупые детские молитвы, «Гамлет», Шелли и Аристотель, собственная его претенциозность, арии и детские считалки, вчерашний сон про Гаруна аль-Рашида, газетная заметка про убийство, вымышленные мысли убийцы и как бы уйти с берега в вечность.

При всей концептуальности этого эпизода мысли Стивена начинаются со зримого мира (и к нему же возвращаются). «Неотменимая модальность зримого. Хотя бы это, если не больше, говорят моей мысли мои глаза. Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей: всех этих водорослей, мальков, подступающего прилива, того вон ржавого сапога». Читатель пока этого не знает, но накануне Стивен разбил очки, так что едва различает ржавый сапог[663]. Он думает про зрение, поскольку мысли помогают смириться со слепотой. Поток сознания Стивена Джойс описывал в том числе и для того, чтобы выйти за пределы зримого мира через его осмысление.

Маргарет Андерсон всегда мечтала заглянуть в голову художника. Они с Джейн Хип часами размышляли над этой темой. «Что нужно сделать, чтобы обессмертить предмет? В чем заключена сила, созидающая по своему образу и подобию?» Андерсон была склонна взвешивать содержимое человеческого разума, анализировать «сокровенное человеческое существо»[664] и отфильтровывать тайны творчества. И вот наконец-то у нее в руках оказался ключ от писательской лаборатории. Андерсон в один присест прочла рукопись до самого начала «Протея», а дойдя до ржавого сапога, оторвалась, подняла глаза на Джейн и сказала:

– Второго такого прекрасного текста у нас не будет. Напечатаем, даже если это будет последняя затея в нашей жизни[665].

Паунд понятия не имел, как «Улисс» соотносится с законом. Он предложил отправлять на почту не более трехсот экземпляров каждого номера, содержащего текст Джойса[666]. Если почтовая служба эту партию не конфискует, можно будет продолжать рассылку. Паунд спросил у Куинна, является ли упоминание о мочеиспускании нарушением закона[667]. А насмешка над пресуществлением? Существуют законы против кощунства? Он хотел понять, где проходит черта, чтобы больше ее не переступать. «Когда имеешь дело с религиозными фанатиками, НИЧЕГО нельзя сказать заранее»[668]. Паунд не хотел, чтобы The Little Review потерпел крах еще до того, как «Улисс» увидит свет. «Христом Богом прошу, – писал он Андерсон, – постарайтесь как-нибудь подбодрить Куинна. Он мой самый лучший и самый предприимчивый друг во всей Америке»[669]. Раз уж вера Куинна в журнал пошатнулась, нужно было попытаться спасти его веру в «Улисса». Претерпеть ради такого – оно того стоит, писал Паунд Куинну, «даже если мы обанкротимся и сгорим в огне запретов ради нового романа Джойса»[670].

В борьбе за «Улисса» Паунда подстегивало неприятие того, что какое-то там правительство в принципе способно запретить такого писателя, как Джеймс Джойс. Ознакомившись с текстом закона Комстока, Паунд задумал перепечатывать его в каждом номере в качестве примера недалекости государственных органов, которую перечеркнет задуманное им возрождение. Паунд пытался убедить Куинна, что американцы, обладающие аристократическим вкусом, нуждаются в новом законе: «Как по мне, указ, в котором литература и инструменты, используемые при аборте, свалены в одну статью, служит немцам такой прекрасной пропагандой, что публиковать его здесь до конца войны значит совершать государственную измену»[671]. Закон, по его мнению, вобрал в себя все невежество американцев. Он был «гротескным, варварским, смехотворным, уморительным, гаргантюанским, идиотским, вильсонианским, американским, конкордия-эмерсонианским, ван-дейкианским, гамильтон-мабианским, мочеточным, пердучим, чудовищным, абортарным, искореженным, исковерканным, говняным, зловонючим, разящим и маразматическим»[672]. Никогда еще прилагательные не казались ему столь невыразительными.

Паунд написал Ламару «как мужчина мужчине» («Надеюсь, вы гордитесь делом рук своих»[673]) и попросил Куинна переслать письмо адресату (Куинн не стал). Паунд поместил в The Little Reviеw статью, где клеймил законодательную систему, которая относится к искусству как к «изобретениям покойного доктора Кондома»[674], а еще он поиздевался над аргументом судьи, что «классики» неподцензурны по той причине, что их почти никто не читает. Паунд утверждал, что такие суждения препятствуют развитию