Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

ощущение, что скоро изменится абсолютно все, что раскол Европы и падение империй суть провозвестники подлинной революции и, если написать роман с должным мастерством, он поможет всей цивилизации сделать шаг вперед[579]. Ведь если уж ты эгоист и творческая личность, для тебя совершенно естественно то, что чистый самодостаточный индивид может отрешиться от своего «Я», проникнуть в самые далекие уголки культуры, в широкие обобщения и абстракции, в имперские традиции, в самосознание расы – чтобы преобразовать все это.

По счастью, деньги все же поступали, причем из разных источников. Группа поддержки в Нью-Йорке (в которую входил Скофилд Тайер, издатель The Dial[580]) собрала тысячу долларов. Одна из дочерей Джона Рокфеллера, Эдит Маккормик[581], в течение года с лишним выплачивала Джойсу по тысяче швейцарских франков в месяц. Через несколько дней после выхода в свет «Портрета» Джойс получил письмо из лондонской адвокатской конторы[582], когда он поправлялся в затемненной комнате, – кто-то должен был прочитать ему его. В письме сообщалось, что анонимный «поклонник» шлет ему двести фунтов – столько Джойс до войны зарабатывал в год[583]. Ни Джойс, ни Паунд так и не угадали имени благотворителя.

Поддержка, особенно важная во время войны, позволяла Джойсу предаваться творческим амбициям, однако в силу масштаба этих самых амбиций в жизни его не оставалось места ни для чего другого, кроме «Улисса». Он читал рукопись по частям Норе – та оставалась равнодушной, а если не обсуждать «Улисса», говорить с ней было почти не о чем[584]. Не случайно один из ближайших цюрихских друзей Джойса, английский художник по имени Фрэнк Баджен, захотел знать про книгу буквально все. Баджен вспоминает, как впервые увидел Джойса летом 1918 года. Худощавый, в зауженных брюках, он «вышагивал как цапля»[585], огибая столы и стулья в полутемном саду: голова запрокинута, за толстыми стеклами очков мерцают нездоровые глаза. Джойс и Баджен графинами пили белое вино (всегда только белое, у которого, по словам Джойса, был вкус электричества) за своим всегдашним столиком в кафе Pfauen. Джойс запрокидывал голову, и хохот его разносился по всему залу.

Они беседовали со скульпторами и поэтами, интеллектуалами, эмигрантами, коммунистами и фрейдистами. «И чего они подняли такой шум вокруг этого бессознательного? – спрашивал Джойс у Баджена. – А загадка сознательного?»[586] Однажды, чтобы поднять настроение, Джойс вытащил из кармана крошечный наборчик кукольного нижнего белья с кружавчиками, надел на пальцы и фривольно «зашагал» в сторону одного поэта – тот залился краской от смущения[587].

Баджену интересно было узнать об «Улиссе».

– Помимо всего прочего, книга моя – это эпос о человеческом теле, – говорил ему Джойс. Баджен бросал на него скептический взгляд, а Джойс продолжал: – В моей книге тело живет в пространстве, и в нем же передвигается, и служит домом полноценной человеческой личности[588].

– Но разум и мысли персонажей…

– Не будь у них тела, не было бы и разума, – парировал Джойс. – Это связанные вещи.

Больше всего Баджена восхищала целеустремленность Джойса, его мальчишеское упорство даже в малом – он мог целый день работать над двумя фразами[589]. Отрывки из рукописи он зачитывал Баджену приглушенно и отстраненно, как будто самому себе. Казалось, он открывает нечто, доселе не открытое никем, новый континент или лекарство от страшной болезни.

Однажды Джойс протянул Баджену листок разлинованной бумаги, вырванный из записной книжки[590].

– Можешь прочесть? – спросил он.

Баджен не смог.

– Тут дюжина слов, написанных в разных направлениях – вверх, вниз, наискосок.

Джойс достал лупу и попросил взглянуть через нее – даже если Баджен опознает несколько букв, уже будет помощь. Сквозь увеличительное стекло проступила буквенная чаща. Что это – «Е»? Или «С»? Может, «С-Л»? Баджен расшифровал несколько букв – они проглядывались, точно силуэт оленя между стволами, но хватило и этого. Джойс забрал у него листок и лупу и побрел прочь. Этот день добавил к роману еще одно слово[591].

Часть II

Для меня это было равносильно сожжению на костре. Сколько сил ушло на то, чтобы сохранить текст Джойса в неприкосновенности; сколько неприятностей доставили проблемы, накопившиеся из-за отсутствия авансовых средств; на какие только уловки мне не пришлось идти с печатниками, переплетчиками, поставщиками бумаги – слезы, мольбы, истерики, скандалы, – чтобы они делали свое дело без гарантий оплаты; затем надписывать адреса, упаковывать, клеить марки, относить на почту; ждать с предвкушением, как мир откликнется на главный литературный шедевр нашего поколения… а потом получить от почтовой службы уведомление: СОЖЖЕНО.

МАРГАРЕТ АНДЕРСОН[592]

9

Почта на службе цензуры

США объявили войну Германской империи 6 апреля 1917 года. Через неделю на заводе по производству боеприпасов в Филадельфии взорвалась бомба, унеся 130 жизней, – немецкая диверсия. Война три года гремела где-то далеко и вот добралась до порога дома. «Немецкие агенты повсюду!»[593] – кричали объявления в газетах и журналах. Официальные плакаты призывали граждан сообщать имена потенциальных врагов, а в особых случаях брать подозрительных личностей за шкирку и тащить в полицию: «Ваш патриотический пыл и есть ваш ордер на арест!»[594]

По всей стране стремительно нарождались организации бдительных граждан – «Неравнодушные женщины», «Ловцы подстрекателей», «Юные американские шпионы» – они выискивали немецких диверсантов, пособников врага и уклонистов. Самой крупной из них стала «Американская лига защиты», полуофициальное дополнение к департаменту юстиции. Заплатив 75 центов, ее члены получали жетоны «сотрудника американских секретных служб» – невзирая на протесты этих самых секретных служб[595]. Представители лиги производили аресты, патрулировали улицы с оружием в руках, координировали свои действия с местными, окружными и федеральными властями. Члены лиги не имели специальной подготовки, надзор над ними почти не осуществлялся, а поскольку вся структура была крайне расплывчатой, они частенько занимались шантажом, прослушкой телефонных разговоров, грабежами, похищениями и линчеванием[596]. К концу войны лига расследовала около 3 миллионов дел, связанных с «неблагонадежностью»[597]. При этом не поймала ни одного немецкого шпиона.

Среди немецких шпионов попадались и ирландцы. Наиболее ярые ирландские националисты питали надежду, что поражение Британии позволит Ирландии получить независимость, некоторые даже планировали использовать свою страну как плацдарм для нападения Германии на Британию – среди таких заговорщиков был судья Нью-Йоркского верховного суда Дэниел Кохалан[598]. В 1916 году, спустя три месяца после раскрытия заговора, в гавани Нью-Йорка взорвалось транспортное судно, которое должно было доставить в Британию восемьсот тонн боеприпасов, – сила взрыва достигла пяти баллов по шкале Рихтера[599]. Бомбу подложили докеры-ирландцы. По всей вероятности, они, как и судья Кохалан, были членами «Клан-на-Гаэль», ирландской