Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

демонстрации протеста[633]. Через несколько дней в редакцию ее журнала Mother Earth на Сто двадцать пятой улице ворвались восемь полицейских[634]. Они искали имена и адреса сторонников противодействия призыву, радикалов и анархистов. Гольдман и ее партнера Александра Беркмана арестовали, обвинив в противодействии официальным процедурам и призывах к насильственным действиям против американского правительства.

Едва ли не громче всех в их защиту выступил The Little Review. Маргарет Андерсон и Джейн Хип подготовили открытое письмо протеста, в котором говорилось, что анархистов сажают за решетку и депортируют «за кошмарное преступление – свободу слова»[635]; в письме приводились адреса судьи и районного прокурора, чтобы сочувствующие могли потребовать справедливого разбирательства. На судью и прокурора обрушился ворох писем и телеграмм. В некоторых, видимо, содержались угрозы, потому что охранять судью отрядили шестерых полицейских. Протестное письмо появилось в прессе вместе с цитатами из старых выпусков The Little Review, где Андерсон хвалебно отзывалась о Гольдман[636]; федеральные власти взяли это на карандаш.

Суд над Гольдман и Беркманом стал первым громким процессом над анархистами за несколько десятилетий. К концу заседаний Андерсон и Хип остались единственными из друзей Гольдман, кого еще не выгнали из зала суда (вставать при исполнении государственного гимна было обязательно[637]), и они сидели рядом со столом обвиняемых[638], когда тем вынесли приговор. Гольдман и Беркману присудили штраф в десять тысяч долларов и два года тюрьмы.

Карательные меры имели сильный сдерживающий эффект для издательской индустрии. Чтобы The Little Review не подпал под действие Закона о шпионаже, Эзра Паунд старательно уходил от обсуждения войны, но избежать ее влияния издатели не могли. В сентябре 1917 года давний читатель высказал протест против «эзраизированного журнала»[639], а другой читатель, житель Чикаго, высказался более прямолинейно: «Лучше бы вы не носились так с иностранцами и американцами, выбравшими добровольное изгнание. Вы упускаете все возможности здесь, в родной стране. <…> Мне надоели эти потоки русской, французской, скандинавской <sic>, ирландской и индусcкой белиберды, которые разливаются по всей стране»[640]. Число подписчиков упало[641], The Little Reviеw выступил в поддержку Эммы Гольдман, после чего редакцию выгнали из помещения на Четырнадцатой улице[642]. Издательницам пришлось выпрашивать денег[643] и много дней питаться одной картошкой[644]. Тем не менее Маргарет Андерсон, которая не отказалась от мысли жить красиво, к ужину из картошки и сухариков выходила в крепдешиновой блузке и меховом боа[645].

А потом начались проблемы с законом. В октябрьском номере за 1917 год был напечатан рассказ Уиндема Льюиса о британском военном: обрюхатив женщину, он сражается в окопах и игнорирует ее письма. «И мозги немцу он вышиб с тем же злокозненным беспристрастием, какое проявил той английской ночью со своей временной подружкой»[646]. Закон Комстока, Закон о шпионаже – выбирайте, что вам больше нравится. Три тысячи экземпляров очередного номера The Little Review задержали на почте в отделе взвешивания, а почтмейстер Нью-Йорка отправил один экземпляр в Вашингтон для оценки. Журнал лег на стол главному почтмейстеру Бёрлсону, генеральному прокурору, а потом и заместителю министра юстиции Уильяму Ламару[647].

В 1918 году была официально кодифицирована уже стандартная процедура: заместитель генерального прокурора являлся высшим авторитетом в оценке опасных слов, запрете публикаций и инициировании уголовного преследования любых непристойных и неблагонадежных высказываний, пересылаемых по почте[648]. Полномочия заместителя генерального прокурора были широчайшими и неоспоримыми. Когда на эту должность назначили Уильяма Ламара, объем пересылаемых по почте публикаций прирастал на 35 миллионов фунтов в год, и даже либеральные суды считали решения цензоров «окончательными», если не иметь в виду те, которые признавались «очевидно ошибочными»[649].

Ламар очень серьезно относился к своей работе. В юриспруденцию он пришел в 1880-е годы, а до того был проповедником в Алабаме – и посему верил в силу слова. «Слова – первое и последнее оружие всех мошенников, – высказался он в интервью Boston Globe, – напыщенные слова, экстравагантные, загадочные»[650]. С загадочными словами, по его понятиям, разобраться было легко – нужно просто «читать между строк»[651], а еще он хорошо представлял себе, что такое радикализм. «Вы знаете, что над этой самой цензурой я тружусь не наобум, – писал он одному журналисту. – Я высматриваю три и только три вещи: германофилию, пацифизм и умничанье»[652].

Джон Куинн составил юридическое обоснование невиновности The Little Review, сопроводив его письмом к Уильяму Ламару. «Иностранным редактором является Эзра Паунд, эсквайр, выдающийся писатель и поэт и мой личный друг»[653]. Куинн сообщил Ламару, что прекрасно знает Закон о непристойном поведении и способен это доказать: когда Энтони Комсток выдвинул обвинения против другого его друга, Митчелла Кеннерли, Куинн с легкостью выиграл дело, и, по его профессиональному мнению, рассказ, ставший предметом разбирательства, «на расстояние пушечного выстрела не приближается к нарушению этого закона или любого другого федерального закона. С автором, Уиндемом Льюисом, я знаком лично». Куинн просил Ламара сделать ему такое одолжение и телеграфировать почтмейстеру Нью-Йорка свое личное разрешение на распространение журнала, причем без промедления. Куинн намеревался поехать в Вашингтон и встретиться с заместителем генерального прокурора и председателем Комитета по международным делам, после чего переговорить с Ламаром лично[654].

Вмешательство Куинна не помогло. Ламар объявил октябрьский номер The Little Review непристойным согласно статье 211 Уголовного кодекса США, то есть обновленному варианту закона Комстока. Куинн подал прошение о приостановке запрета, но судья Огастес Хэнд его отклонил. Описания в рассказе Льюиса сочли слишком детальными, и, хотя существовали разрешенные книги с куда более откровенным содержанием, на них, по словам судьи Хэнда, не распространялись официальные запреты, «поскольку они подпадали под определение "классики"» и, соответственно, были законными исключениями, «в силу их давности и известности, а также интереса к ним относительно узкого круга читателей»[655]. Иными словами, аморальная классика считалась законной в силу давности написания и отсутствия интереса к ней у широкого читателя.

Проигрыш задел самолюбие Куинна. После почтового запрета и The Little Review, и он сам попали в одну компанию с радикальными журналами вроде Mother Earth и The Masses, поэтому он позаботился, чтобы результаты разбирательства не попали в газеты[656]. Когда обида прошла, он заподозрил: что-то не так. Рассказ Льюиса не отличался особой непристойностью, и все же призывы напрямую к Ламару не сработали, и никто не прислушался к аргументации Куинна в отношении нравственного урока, который преподан в рассказе незамужним женщинам. Куинн пришел к выводу, что на главного почтмейстера попросту надавили. Тогда все понятно.

«Увы! – писал он Паунду. –