Читать книгу - "Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков"

«вердикта истории», попробуем рассмотреть роль молодого царя в русско-французских отношениях конца XIX века, которые являются главной темой нашей книги.

Император Александр III умер 20 октября (1 ноября) 1894 года в Ливадийском дворце в Крыму. Ему было всего сорок девять лет. Самодержца, от природы отличавшегося богатырским телосложением и крепким здоровьем, свели в могилу больное сердце и острая болезнь почек, которую недоброжелатели объясняли излишним пристрастием к спиртному. Унаследовавшему престол старшему сыну Николаю было 26 лет. Нового монарха уже тогда оценивали по-разному, порой диаметрально противоположно: одни отмечали у него хорошее образование, другие — отсутствие систематических знаний и интеллектуальных интересов, одни — доброе сердце и набожность, другие — черствость и равнодушие. Но, пожалуй, все были едины в том, что к управлению страной он не готов, а русскому царю полагалось не только царствовать, но и управлять.

Александр III привык все решать сам и отучил почти всех министров мыслить и действовать самостоятельно — пожалуй, кроме одаренного и неугомонного министра финансов Витте, с которым ему приходилось считаться. Последние несколько лет император болел, но никто не ждал его скорой смерти, меньше всего — он сам. В государственном, политическом плане преемника себе он не успел — не сумел? не захотел? — воспитать. Николай II оказался в полной зависимости от отцовских министров и придворных, на первых порах не решившись расстаться ни с кем из них. Поэтому все знакомые нам лица — Гирс, Ламздорф, Витте, Обручев, Ванновский и другие — остались на своих местах.

Уже из первых бесед с царем министр иностранных дел Гирс, который сам, как говорится, дышал на ладан (умер в январе 1895 года), понял, что тот ничего не знает о секретных соглашениях с Францией, прежде всего о военной конвенции. «Покойный государь не предвидел своего конца и не посвящал меня ни во что», — признался Николай.

Феликс Фор

В это же время произошла смена президента Французской республики. После убийства Сади Карно анархистами в конце июня 1894 года Палата депутатов избрала на этот пост премьер-министра Жан-Поля Казимира-Перье (в Третьей республике президент избирался парламентом, а не непосредственно народом), но он не сработался со следующим правительством и вышел в отставку всего через полгода. Его преемником стал 55-летний Феликс Фор, избранный незначительным большинством, да к тому же при неодобрительных криках «Долой воров!». Оппоненты имели в виду связи главы государства с торгово-промышленными кругами — утверждали, что небескорыстные. В историю республики Фор вошел главным образом тем, что завел в своей резиденции — Елисейском дворце — порядки, более подходившие королевскому двору: на официальных торжествах он предпочитал не стоять рядом с премьер-министром и председателями Сената и Палаты депутатов, подчеркивая свое более высокое положение. По общему мнению, эти черты развились у президента — бывшего владельца кожевенной фирмы и сына обойщика — под непосредственным влиянием официального визита во Францию в 1896 году императора Николая и его супруги Александры Федоровны.

Судя по дневникам всеведущего первого советника МИД Российской империи графа Ламздорфа, «вопросом номер один» в отношениях с Францией стало пожалование президенту Фору ордена Св. Андрея Первозванного, которым Александр III, как мы помним, не без колебаний наградил президента Карно. Пожалование высшей награды вступившему на престол монарху союзной или дружественной страны было в тогдашней Европе в порядке вещей. Теперь это распространялось и на республику. Шестнадцатого (28) мая 1895 года император Николай, после доклада министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского, принял решение о награждении Фора.

За решением царя стояла дипломатическая интрига с далеко идущими целями. В это время в Париже находился государственный секретарь Александр Половцев, приятель Лобанова. Пятнадцатого (27) мая Ламздорф занес в дневник встревожившие его известия о дипломатической активности Половцева, о чем ему конфиденциально сказал министр: «Как выясняется, этот господин вошел в сношения с французским министром иностранных дел Аното и ведет речь ни больше ни меньше как о форменном договоре, который нужно будет заключить с французским правительством… Вот так новость! Неужели Лобанов поручил своему другу Половцеву провести переговоры вне обычных путей, и мы вот-вот окажемся связанными каким-то форменным договором с правительством Французской республики, вместо того чтобы удовлетвориться той превосходной позицией, которую нам создали принципы наших соглашений 1891–1893 годов? Час от часу не легче!»

Осторожному и педантичному Ламздорфу не понравилось многое. Во-первых, то, что министр затеял подобное предприятие на свой страх и риск, не получив санкции монарха. Во-вторых, то, что французский министр иностранных дел Габриэль Аното (в русских документах того времени его часто называли Ганото) неодобрительно отозвался о послах Моренгейме и Монтебелло — какие-никакие, но они официальные представители! — и даже предложил русскому коллеге вступить в личную переписку, минуя послов. Тот отказался, ссылаясь на соображения корректности и уважение к традициям дипломатической практики, хотя не любил Моренгейма. «В этом Лобанов тысячу раз прав, — заметил Ламздорф, — в особенности в связи с тем обстоятельством, что речь идет о французском министре, а они там меняются беспрестанно». Наконец он с тревогой узнал о том, что Аното будто бы хотел назначить послом в Петербург генерала Буадефра, соавтора военной конвенции 1892 года. Но более всего Ламздорфа взволновала перспектива того, что «доза мышьяка», с которой он и его ближайший друг Оболенский сравнивали дружбу с Францией, могла стать для России опасной.

Орден Святого Андрея Первозванного

На следующий день Лобанов поехал с докладом к царю. На сей раз самоуверенный и легкомысленный министр проявил чудеса осторожности, не сообщив ни о переговорах относительно заключения формального договора, ни о критических замечаниях в адрес Моренгейма. Ламздорф с удовлетворением отметил, что награждение Фора станет «знаком закрепления нашего союза» и «свидетельством успехов обеих наций в настоящем и, разумеется, в будущем», не связывая их никакими дополнительными обязательствами. Каково же было его удивление, когда через несколько дней Лобанов приказал не торопиться с подготовкой орденских знаков и соответствующих бумаг, «сохранить все дело в тайне и ждать дополнительных приказов».

Исполнение воли императора застопорилось из-за очередной задержки на переговорах о французском займе. Кроме того, в это время готовился визит в Германию русской эскадры во главе с великим князем Алексеем Александровичем, генерал-адмиралом и главным начальником флота и морского ведомства. Понимая, что визит вызовет во Франции как минимум беспокойство, Николай распорядился вручить орден Фору именно в те дни, когда русские корабли будут стоять на рейде Киля, в качестве «ловкого болеутоляющего средства», как остроумно назвал это решение Ламздорф. Молодой монарх не хотел осложнений ни на одном из направлений