Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

— Дадим, — сказал Лукич. — Найдём. Не на учёте.

Зубов сидел рядом и молчал. Его полуторка стояла в степи, чёрная, без шин. Он её не бросал, она сама. Он это знал. Но всё равно молчал.

Колька подошёл к мотоциклам.

Равиль сидел у своего, на земле, и смотрел на дым. Рядом лежала его губная гармошка. Не в кармане. На земле. Рядом.

Колька сел.

— Равиль.

— Да.

— Ты гнал.

Равиль повернул голову. Посмотрел на него.

— Ты сказал гнать.

— Сказал.

— Я гнал, — сказал Равиль. — Я там, в лощине, гнал. Вдоль окопов. Кричал им. Стоя. На газу. В повороте. — Он помолчал. — А потом взял двоих и обратно. И думал: вот так он ехал. Генка. Вот так. Ему хорошо было. Он ничего не боялся. Ему было весело, Батя.

— Знаю.

— Я хорошо его научил, — сказал Равиль. — Я неправильно его научил. Я хорошо его научил. Я не знаю, Батя, как правильно.

Колька молчал.

Равиль поднял гармошку. Повертел. Поднёс к губам. Подержал. Опустил.

Не заиграл.

Но и не убрал. Положил обратно на землю, рядом с собой, и так и сидел, глядя на дым.

Ночью ветер переменился.

Колька проснулся под Захаром от тишины. Ветра не было. Совсем. Степь наверху молчала. Потом потянуло с юга, слабо, влажно. Пахло Доном. И гарью.

Он вылез. Лукич сидел на подножке. Не спал.

— Повернул, — сказал Лукич.

— Повернул.

— Ты говорил, не повернёт.

— Говорил.

Лукич покосился на него.

— А сам не знал, — сказал Лукич. — Я видел. Не знал.

— Не знал.

— Ну, — сказал Лукич. — Это ничего. Это даже хорошо. А то я уже думал, ты всё знаешь. Страшно с тобой.

Колька сел рядом.

Над балкой, на западе, догорало. Красная полоса по горизонту, низкая, тонкая, как фитиль. Над ней звёзды.

— Пал — это для травы хорошо, — сказал Лукич. — Мне дед Кондрат говорил. Они раньше сами степь жгли. Весной. Чтобы трава гуще. Старое сгорит, а под ним новое.

— Весной, — сказал Колька.

— Весной гуще будет, — сказал Лукич. — Вот увидишь.

Он встал, кряхтя. Пошёл к кухне.

Колька остался.

Он смотрел на красную полосу на западе и думал, что весной сюда кто-то придёт. Пахать. Или пасти. Или просто идти. И трава будет по колено, густая, зелёная, и никто не будет знать, что здесь горело. И что под грушей лежит Генка. И что в лощине, в дыму, остался новенький, который позавчера пришёл и не смог через огонь.

Он, Колька, будет знать.

Этого было мало. Но больше было некому.

Глава 9

Из хутора уходили утром.

Приказ пришёл ночью: всем на Калач, на переправу, на тот берег. Немцы шли с севера и с юга, по обеим сторонам излучины, и где они сойдутся, никто не говорил, но все знали. У Калача. Больше негде.

Рота выезжала из садов колонной. Захар первым.

Дед Кондрат стоял у калитки. Прямой, с палкой, в шароварах с выгоревшими лампасами. Не махал. Смотрел. Колька остановил Захара у его калитки. Лукич вылез из кабины, подошёл.

Колька не слышал, что они говорили. Видел только, как Лукич снял пилотку. Как дед Кондрат кивнул. Как Лукич поклонился. Не по-военному, а как кланяются в деревне. В пояс.

Лукич вернулся в кабину красный.

— Чего он? — спросил Колька.

— Ничего, — сказал Лукич. — Сказал: приходите. Я сказал: придём. Он сказал: я знаю. — Лукич помолчал. — Он знает, говорит. По-людски.

У колодца стояла Любаша с вёдрами. Рядом бабка Матрёна. Большая, в чёрном.

Васька на Фрице притормозил у колодца. Высунулся из кабины по пояс. Помахал.

Любаша подняла руку. Бабка Матрёна подняла коромысло.

Подержала. Опустила.

Васька засмеялся, газанул и проехал. Колька видел в зеркале, как бабка стоит у колодца с коромыслом и смотрит колонне вслед. Как смотрели казачки в степи. На уходящих.

Ты уйдёшь, а ей тут жить.

Дорога на Калач была одна.

Шла вдоль Дона, по высокому берегу, потом спускалась к реке. Вёрст сорок. По ней шла вся излучина. Всё, что ещё могло идти. Машины, пушки, подводы, пехота, кухни, госпитали на колёсах, стада, беженцы. В три ряда, в четыре, по обочинам и по степи рядом с обочинами. Шли медленно. Вставали. Шли опять.

Днём прилетали.

Колька научился различать по звуку. Мессеры звенят. Юнкерсы-лаптёжники воют. Лаптёжники заходили на дорогу по одному, с горки, ставили самолёт почти на нос и падали вниз с воем, с сиреной, и сирена эта была страшнее бомбы. Бомба падала, рвалась, и всё. А сирена выла долго.

После каждого налёта дорогу расчищали. Сталкивали с дороги горящее, мёртвое, перевёрнутое. И шли дальше.

Колька вёл Захара и думал про Митяя. Митяй Валю назвал лаптёжником. Тогда, на Соловьёвой. «Сам ты лаптёжник, дядя!» Митяй хохотал. Колька думал: как она теперь их слышит? Этих. Каждый день.

Он вёл и думал, что через сорок вёрст она.

У Калача. На большой переправе.

Если ещё там.

К переправе подошли на вторые сутки, к полудню.

Колька её сначала услышал. Потом увидел дым. Потом увидел Дон.

Дон здесь был широкий, спокойный, зелёный. На том берегу, низком, луговом, стоял городок. Калач. Белые дома, церковь, элеватор, железнодорожный мост, взорванный, с упавшим в воду пролётом. Через Дон шёл наплавной мост. Понтонный, длинный, на лодках, узкий, в одну машину. И паромы. Два. Рядом с мостом.

А на этом берегу была пробка.

Колька знал пробки. Соловьёва. Можайск. Гжатск. Эта была больше. Она начиналась у самого моста, на спуске, и шла вверх по склону, по дороге, по степи, по балкам. Машины стояли в пять рядов. Между машинами подводы. Между подводами пушки. Люди сидели на подножках, на крыльях, под машинами, в тени. Ждали. Кто сколько. Кто с утра. Кто со вчера.

Сто машин. Двести. Колька не считал.

Рота встала в хвост.

— Это сколько ж стоять, — сказал Лукич.

— До ночи, — сказал Кравчук. — Если не до утра.

— До утра немец придёт.

— Може, и придёт.

Колька вылез из кабины. Встал на подножку. Посмотрел вниз, на спуск к мосту.

Там, у въезда на мост, на бугорке, стояла регулировщица. Маленькая. В гимнастёрке. В юбке. В пилотке. С флажками.

Колька узнал её сразу. Ещё до того, как