Читать книгу - "Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев"

Два года не шла она у меня из головы.

Песенка про дельфинов.

Почему? Почему дельфины?

Слушали-то всё подряд – Хейли, Пресли, Стивенса, Stray Cats, Blasters.

У моря, у синего моря

Со мною ты рядом, со мною,

И солнце светит лишь для нас с тобой,

Целый день шумит прибой.

Кто-то её «твистанул» тогда – может, «Браво». И получился из хита 60-х вполне себе забойный, насмерть прилипчивый хит 80-х. Это сейчас я знаю, что написал его японец Хироси Миягава для The Peanuts – дуэта двух японских девчонок. Да только что нам до них, до тех японских девчонок, когда сам Леонид Дербенёв переложил оголтелую японщину на русский вольный стих, и поплыли дельфины в чужие края. Или моря.

Прозрачное небо над нами,

И чайки кричат над волнами,

Кричат, что рядом будем мы всегда,

Словно небо и вода.

Короче, мы были стилягами.

Мы носили узкие брюки, странные ботинки, пиджаки с ватными плечами, длинные пальто и длинные шарфы. Если очень везло, то и шляпы. Если на танцы, то и галстуки «пожар в джунглях».

Так-то было весело. Только тачек не хватало. Тачки нам заменяло скоростное московское метро.

А любовь… Были и девчонки в нашей оглашенной компании – правда, очень немного. Очень много их было на обратной стороне Луны, нам недоступной, непонятной и неведомой. Говорят, они там слушали денно и нощно Modern Talking. Немцев, стало быть. Вот уж позор так позор. Мегагалактический. Вселенский.

Смотрю на залив и ничуть не жаль,

Что вновь корабли уплывают вдаль,

Плывут корабли, но в любой дали

Не найти им счастливей любви.

Сильно мы не выпендривались. Нас вроде как даже и жалели. В школе считали за блаженных, на улице – за приезжих из неведомой дали. А мы жили себе ото дня ко дню и жгли. Магнитофон на лавочку – не каждый же день в кафе, не по средствам. Батарейки-свежак – и погнали. Буги-вуги и прочее вражески забугорное. Реально выплясывали часами. Откуда только силы брались у советских школьников девятых-десятых классов! Подготовленные мы были черти, огнеупорные и стойкие.

А над морем, над ласковым морем

Мчатся чайки дорогой прямою,

И сладким кажется на берегу

Поцелуй соленых губ.

Как-то очень у нас в ходу был Шейкин Стивенс. Он тогда прямо поднял знамя южного рок-н-ролла и как погнал по закоулочкам клочья шерсти, так мы и в себя с того гона прийти не могли. Раздобыли запись его рок-н-ролльного попурри почти на сорок пять минут. Кто знает – тот знает. И все сорок пять минут скакали, как заведённые, и сдаться было ну никак нельзя – позор стилю, если сдаться. Я потом неделю ходил, как на ходулях. Дурачки, одно слово, но с искрой божьей в душе…

А звезды взойдут и уснет прибой,

Дельфины плывут мимо нас с тобой,

Дельфины, дельфины, другим морям

Расскажите, как счастлив был я.

Мы и правда были счастливы. Трудно сказать, что думали о нас наши родители, но вот что я помню точно – никому из нашей компании (нас было человек тридцать-сорок) домашние препон не чинили. Скорее, всё зависело от нашего настроения, от погоды, может, от какой невзгоды. Собирались мы каждую неделю, а то дважды в неделю.

Что нас свело?

«Секрет». «Браво».

«Мистер Твистер» в гору попозже пошёл, и был он нам не совсем в кассу. Даже и не знаю почему.

Тогда случилась внезапная, крайне запоздалая и скоротечная мода на рок-н-ролл. Никто её толком не понял. На дискотеках царствовало «нововолновое-евро-диско-поп». Примерно так мы его называли. Стебались над ним, значит. Умных из себя строили. Продвинутых и независимых от всяческих общественных мнений.

На самом же деле…

Мы лихо отстали от поезда.

Посреди немыслимой пустоты смыслов того времени.

Когда всё неспешно и уверенно съезжало в известную сторону под откос.

Как-то не замечали мы ничего. Мы слушали музыку. Хоть и была она даже не в цвете. Это я про экраны телевизоров. И не только в том неназванном кафе.

Мы мало знали. Полные дискографии наших кумиров повергали нас в священный трепет. Мы понимали, что никогда до конца не услышим этого всего. А значит, жить мы будем как минимум вечно. А вся прочая шелуха для уха обратится в пыль, равно как и царства земные. И повсеместно воцарится бит, и будет всем и каждому от рождения – ритм сердца. Наш ритм…

Ты со мною, ты рядом со мною,

И любовь бесконечна, как море,

И солнце светит лишь для нас с тобой,

Целый день поет прибой,

Целый день поет прибой…

Ничего этого не случилось.

В 1986-м я поступил на журфак МГУ. Все остальные тоже – кто в институт, кто куда. И стильная жизнь закончилась. Будто никогда и не начиналась. А потом я ушёл в армию, и через два года пришёл в шинели и в парадке домой – прямо перед ноябрьскими праздниками 1989-го.

Смутное время.

В 1984-м было сильно повеселее…

Это я сейчас хорошо понимаю.

Неделю спустя, окончательно уверовав в нескончаемость горячей воды в кранах и в отсутствие воплей дневального, я ощутил странное, ничем не объяснимое желание убрать отглаженную, отутюженную мою парадку в шкаф. На вечное хранение.

Дома я был один. Дни были блаженного ничегонеделания, и я по шкафам и полез – подыскивать место, достойное мундира. И наткнулся на аккуратно убранные в два чехла все мои стиляжные вещи. Ботинки стояли тут же. Они выглядели ещё более странными, и я никак не мог взять в толк – в них ли я ходил два года жечь подмётки или это неведомый и вполне себе стильный домовой оставил без призора кровные вещички?

Я надел всё. Брюки-дудочки. Белую рубашку. Огненный галстук. Пиджак с плечами. Пальто. Шарф. Я даже влез в ботинки. Шляпы у меня не было.

В зеркале отразился коротко стриженный старшина срочной службы, переодетый в шпиона неведомой страны. Я попробовал поговорить с собой, сказать самому себе: «Чувак! Выше нос! Давай ритм и гари, чувак!» Но слова во мне подзастряли.

Я разделся. Аккуратно сложил всё объёмистой стопкой. Перевязал шпагатом, благо он тут в шкафу и стоял – здоровенная