Читать книгу - "Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров"

Примитивные, грубые формы материи, которые мы рассматриваем как проявления несовершенства мира, тоже по-своему дополняют общую картину.

Не принижаем ли мы, однако, божественную природу тем, что приписываем ей такую «неразборчивость»? Если у нас возникает подобный вопрос, значит, мы пытаемся подойти к Абсолютному с относительными человеческими мерками. Но в данном случае столь очевидный для нас подход будет ошибочным. Об этом говорится в следующей даосской притче:

«Учитель из Восточного Предместья спросил Чжуан-цзы:

— Где находится так называемый Путь?

— Повсюду, — ответил Чжуан-цзы.

— Приведите пример, тогда лишь сумею [понять].

— В муравье.

— А еще ниже?

— В куколке.

— А еще ниже?

— В черепице.

— А самое низкое?

— В моче и кале.

Учитель из Восточного Предместья промолчал.

— [Ваши] вопросы, учитель, конечно, не были достойны сущности, — сказал Чжуан-цзы. — … Вещество в вещах не отграничено от вещей, но вещи обладают пределом, так называемой границей вещи. Предел же беспредельного — это бесконечность конечного. [Мы] говорим о наполненном и пустом, об увядании и смерти. Для Пути же наполненное не наполнено, пустое не пусто. Начало и конец для него не начало и конец; скопление и распад для него не скопление и не распад»[113].

Неограниченность, беспредельность Дао не позволяет рассуждать о нем с помощью наших привычных ограниченных понятий. Одно из средств как-то преодолеть этот смысловой барьер — образно-поэтический язык, к которому прибегает Чжуан-цзы. Другой способ, позже распространившийся в восточной культуре (и широко практиковавшийся, в частности, чаньскими и дзэнскими наставниками), — нарочито парадоксальные высказывания и действия, призванные сломать стереотипы восприятия и мышления, препятствующие интуитивному постижению высшей истины путем внутреннего озарения.

В западной культуре преобладает более рациональный подход, но и там есть примеры парадоксального, антиномичного описания сокровенных основ бытия. Яркий пример — богословие Иоганна Экхарта, которого его последователи именовали «Майстером» («Учителем»). Я приведу сразу несколько цитат из его проповедей.

«Единое — это отрицание отрицания. Все твари несут в себе отрицание: одна отрицает, что она является другой… Богу же подобает отрицание отрицания: Он — Единое и отрицает все остальное, ведь кроме Бога нет ничего»[114].

«Бог не осознает ничего, разве что бытие… Подлинная сущность Бога есть бытие… Насколько же наша жизнь — бытие, настолько она — в Боге»[115].

«…В Боге само бытие есть само познание, ибо Он действует и познает через само бытие»[116].

 «Учителя говорят, что Бог есть бытие и разумное бытие и Он познает все вещи. Но мы скажем: Бог — не бытие и Он не разумен и не познает ни этого, ни того. Посему Бог пуст от всяких вещей, и посему Он — все вещи»[117].

«Все вещи в Боге равны и являются Самим Богом. Здесь, в этом тождестве, Бог до того исполнен веселья, что в тождестве, в Себе Самом, совершенно пронизывает Свое естество и Свое бытие. От этого Ему радостно. Это все равно, что коня отпустить на зеленую пустошь, которая была бы совершенно ровной и гладкой; естеству коня будет вполне соответствовать, если, скача по равнине, он полностью выбьется и лишится всех своих сил, — это было бы весело и сообразно его естеству. Вот так же и Богу бывает радостно и приятно, когда Он находит равенство. Ему весело полностью изливать свое естество и свое бытие в тождество, ведь Он Сам есть оное тождество»[118].

По Экхарту, Бог выше бытия. И в то же время бытие — его подлинная сущность. Тем самым Экхарт выходит за рамки апофатической теологии, настаивающей на неприложимости к Богу каких-либо определений (вместе с тем, если бы это на самом деле было так, мы не имели бы даже соответствующего понятия и слова, его обозначающего). Бог — это высшее, абсолютное бытие. Никакое другое бытие ему не подобно. Бытие всякой вещи несет в себе момент отрицания, то есть его определенность исключает всякое иное бытие. Лишь в бытии Бога все эти отрицания сняты, и потому оно является отрицанием отрицания и одновременно положительным утверждением всех — отрицаемых в их отдельности — форм бытия. Наивный образ резвящегося коня, на мой взгляд, вполне выражает тот доступный нам эмоциональный коррелят, который может соответствовать внутреннему состоянию божественной сущности.

Бога, разумеется, нельзя рассматривать как совокупность «вещей». «Вещи» — лишь проявления его естества. Причем существуют они не сами по себе, а в определенных взаимосвязях, и при этом как бы погружены в потенциальное бытие. Все это вместе, взятое как единое целое, и образует божественную природу. Мы тоже являемся частицей этого целого и существуем в установленных для нас пределах. Само же Беспредельное существует иным образом, отличным от частных существований.

Без сомнения, лестно осознавать себя частью божества. Но все вокруг тоже имеет божественную сущность, так что как-то особенно выделиться на общем фоне весьма затруднительно. Человек занимает довольно скромное место в мире и не имеет оснований претендовать на многое. Правда, наше положение в царстве физической материи по-своему уникально. Физический мир — фрагментированный и разобщенный — дает каждому из нас возможность почувствовать свою обособленность. Мы заключены в своем сознании и своем теле, а все остальное воспринимаем как чуждый нам внешний мир. Этот мир позволяет нам ощутить свое одиночество, единичность, и тем самым отчасти уподобиться Богу. Можно сказать, что душа человека — это бог в человеческом теле[119]. Каждый может на собственном опыте понять, как трудно быть богом.

Настоящий же Бог слишком превосходит те пределы, которыми ограничен наш уровень бытия, чтобы мы могли непосредственно ощущать свое единство с ним (точнее, ощущать его достаточно полно). Вероятно, к этому единству можно бесконечно приближаться, но, как известно, нельзя объять необъятное. Во всяком случае, многовековой опыт unio mystica говорит в пользу того, что даже в человеческом теле возможно испытать близкое присутствие божественного. Само словосочетание «мистическое единение» обычно употребляется применительно к христианскому мистицизму, но подобный опыт известен и на Востоке (в частности, с ним связано буддийское понятие просветления), также он описан в античных источниках.

Пожалуй, самый известный пример античного мистицизма — это учение Плотина.