Читать книгу - "Линии: краткая история - Тим Ингольд"

На недавней конференции российский антрополог Наталья Новикова представила доклад о смысле самоопределения у народа хантов из Западной Сибири, истолковав то, что старые ханты-сказители продолжают рассказывать по вечерам до тех пор, пока все остальные не уснут, таким образом, что никто никогда не должен знать, чем на самом деле закончились их истории (Novikova 2002: 83). Хантыйское слово, обычно переводимое как «история», буквально означает путь – не в смысле предписанного кодекса поведения, санкционированного традицией, а в смысле тропы, по которой нужно следовать, вдоль которой можно продолжать идти, а не заходить в тупик или попадать в петлю бесконечно повторяющихся циклов (Kurttila and Ingold 2001: 192). Точно так же истории, рассказываемые охотниками-орочонами, каждый вечер возвращающимися в лагерь, редко завершаются смертью добычи, а, скорее, подробно описывают всё интересное, что было замечено или встречено вдоль тропы. Истории для орочонов не должны заканчиваться по той же самой причине, по которой не должна заканчиваться жизнь. Они, скорее, продолжаются до тех пор, пока седло, воплощение единства человека и его верхового оленя, продолжает продевать стезю через лес[16]. А поскольку седла передаются по наследству, каждое поколение подхватывает и продолжает истории своих предшественников (Kwon 1998: 118–121). Как в случае с линией, которая выходит на прогулку, в истории, как и в жизни, всегда есть куда пойти дальше. И в рассказывании историй, как и в странствии, именно в движении с места на место – или от темы к теме – интегрируются знания.

Но теперь давайте предположим, что история рассказывается не голосом, а на письме. Вместо потока вокального звука мы имеем линию рукописного текста. Разве эта линия не выходит на прогулку, тоже непрерывно продвигаясь от кончика пера по мере продолжения рассказа? В своем обсуждении параллелей между ходьбой и повествовательным письмом Ребекка Солнит проводит именно такую аналогию:

Писать – значит прокладывать новую тропу в ландшафте воображения или указывать на новые особенности знакомого маршрута. Читать – значит путешествовать по этому ландшафту с автором в качестве гида. <..> Я часто мечтала, чтобы мои предложения могли быть записаны в виде единственной строки, убегающей вдаль, чтобы было ясно, что предложение – тоже дорога, а чтение – путешествие.

(Solnit 2001: 72)

Как я покажу ниже, желанию Солнит отчасти мешает исполниться ее понимание письма как того, что состоит из предложений и появляется на странице в виде отдельных букв и равномерно расположенных слов машинописного текста. Для читателей средневековой Европы, однако, аналогия между чтением и путешествием была бы самоочевидна, даже несмотря на то, что линии манускрипта продвигались строка за строкой, а не вдоль одной непрерывной тропы.

Средневековые комментаторы, как мы видели в главе 1, вновь и вновь сравнивали чтение со странствием, а поверхность страницы – с обитаемым ландшафтом. Точно так же, как путешествовать – значит помнить путь, а рассказывать историю – помнить, как она развивается, читать означало проходить по тропе через текст. Текст запоминали почти так же, как историю или путешествие. Иначе говоря, читатель обитал в мире страницы, переходя от слова к слову, как рассказчик – от темы к теме, а путешественник, с места на место. Мы видели, что для обитателя линия прогулки – это путь познания. Точно так же линия письма является для него способом запоминания. В обоих случаях знание интегрируется вдоль тропы движения. И в этом отношении нет принципиального различия между рукописью и историей, озвученной в речи или песне. Однако, как я сейчас покажу, существует фундаментальное различие между строкой, написанной или озвученной, и модерной машинописной или печатной композицией. Стало быть, различие следует искать не в самом письме, а, скорее в том, что с ним происходит, когда на смену текучей рукописной буквенной линии приходят соединительные линии заранее составленного сюжета.

Письмо, как оно понимается в проекте модерна, – это не практика написания или создания линий. У так понятого письма мало общего с ремеслом писца, если оно вообще имеет к нему хоть какое-то отношение. Как мы отмечали в главе 1, отдавая должное де Серто, модерный писатель сталкивается с чистой поверхностью страницы как с пустым пространством, ожидающим возведения конструкции, чьим автором будет он один (Серто 2013: 243). В этом пространстве он раскладывает лингвистические фрагменты – буквы, слова, предложения, – которые через иерархическое размещение можно объединить в целостную композицию. На самом деле его практика мало чем отличается от практики картографа, который так же расставляет иконические фрагменты на поверхности бумаги, отмечая местоположение объектов в мире. Ни на странице книги, ни на поверхности карты жесты автора не оставляют никаких следов, кроме этих дискретных и компактных знаков. Это всё, что осталось от изначальных линий, соответственно, рукописи и карты-схемы. Можно соединить в воображении расположенные на странице элементы, чтобы создать сюжет – литературный эквивалент графика ученого или плана туристического маршрута. Но линии сюжета не прочерчиваются читателем по мере продвижения сквозь текст. Они, скорее, должны быть спланированы еще до начала путешествия. Эти линии – соединители. Читать их, как осознал Андре Леруа-Гуран (1993: 261), – значит изучать план, а не следовать по тропе. В отличие от своего средневекового предшественника – обитателя страницы, близоруко запутавшегося в чернильных следах, – современный читатель обозревает страницу как бы с большой высоты. Пересекая ее от точки к точке, как королевский флот в открытом море, он перемещается по ее площади. При этом он оккупирует страницу и утверждает свое господство над ней. Но он в ней не обитает.

Хотя я вдохновлялся рассказом де Серто о трансформации письма, сопровождавшей наступление модерна, в одном он ошибается. Размещая словесные фрагменты в разных точках пространства страницы, говорит нам де Серто, современный писатель вовлечен в «подвижную, последовательную и регулируемую практику – подобную ходьбе» (2013: 243). Однако единственное, чего ходьба не делает, – это не оставляет за собой фрагменты. Таким образом, практика письма, порождающего фрагменты, не может быть равносильна ходьбе. Конечно, пешеход передвигается на стопах, оставляя на земле последовательность отдельных отпечатков, а не непрерывный след. Рассказчик делает во многом то же самое, как подчеркнул Джон Бёрджер. Он пишет:

Ни одна история не похожа на колесное транспортное средство, чей контакт с дорогой непрерывен. Истории ходят, как животные и люди. Их шаги – не только между рассказанными событиями, но и между предложениями, а иногда и между словами. Всякий шаг переступает через что-то нескáзанное.

(Berger 1982: 284–5)

Действительно, то же можно было бы сказать и о рукописи. Даже при скорописи автору приходится время от времени