Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

Долины великих рек стали местом возникновения первых цивилизаций в Южной Месопотамии (Шумер), Древнем Египте, долине Инда (Хараппан) и Древнем Китае. Хотя предложенная Виттфогелем (Wittfogel, 1957) концепция гидравлическо-бюрократического общества содержит явные и значительные преувеличения, поскольку уровень централизации и бюрократизации был все еще рудиментарным, но в его акценте на важности роли крупных рек, обеспечивающих почти безграничное количество воды для орошения, есть большая доля правды. Поскольку регулярное орошение требует отлаженных систем контроля, координации и разделения труда, оно стало одним из ключевых механизмов, породивших социальную организацию, политическую и религиозную бюрократию, подкрепленную зародышевыми протоидеологическими доктринами. Наличие запасов продовольствия послужило дополнительным стимулом для создания долгосрочных поселений – городов-государств, которые, став густонаселенными, обеспечивали наличие рабочей силы и способствовали развитию как дальнейшей экономической, политической, религиозной и военной специализации, так и социального расслоения (см. главу 8).

Несмотря на то, что подавляющее большинство населения составляли крестьяне, регулярный доступ к запасам продовольствия создавал ситуацию, при которой некоторые крестьяне могли выступать и в качестве солдат, когда возникала такая необходимость. Функционирование бюрократической организации прежде всего требовало возможности ведения записей, что в конечном итоге привело к появлению письменности.

Очевидно, что это не было простым эволюционно односторонним движением вперед, такое развитие представляло собой весьма условный набор процессов и событий, включавших периодическую смену направления, исторические взлеты и падения, а также появление «гибридных» моделей социальной организации. Однако наиболее важным здесь является неуклонный рост административной, организационной власти, которая со временем стала ключевым компонентом ранней государственности. Манн (Mann, 1986: 42–4, 112–14) описывает это историческое развитие, используя метафорический образ «социальной клетки». Социальная клетка возникла как постепенный процесс, в ходе которого население в целом приобрело военную защиту, экономические и материальные ресурсы, чувство безопасности и защищенности, одновременно поступаясь своей индивидуальной свободой и соглашаясь на попадание под политический контроль. Такой длительный процесс также усиливал социальное расслоение и административную централизацию, создавая институциональную власть, часто монополизированную различными политическими, военными и религиозными элитами. Другими словами, цивилизация зародилась благодаря наложению внешних ограничений, поскольку организованное государство оказалось в военном и экономическом отношении предпочтительнее формата разрозненных «племенных» родственных связей, характерных для периода, предшествовавшего образованию городов-государств. Институциональные инновации, комплексный административный потенциал, культурное развитие и технологический прогресс – все это появилось на свет благодаря насилию.

Для долгосрочного успеха этого процесса также важна степень общественной солидарности, усиленная общими религиозными традициями. Подчеркивая внутреннее культурное сходство групп, Гумплович (Gumplowicz, 2007 [1883]) назвал этот процесс сингенизмом. При этом он хотя и был прав в том, что общие ценности и практики имеют важное значение, но ошибался, полагая, что это врожденные коллективные чувства. Ключевой парадокс социальной клетки заключается в том, что по мере развития процесса формирования государства он неизбежно ведет к созданию иерархий и более резкому социальному расслоению, а значит, размывает эгалитарную основу потенциального культурного сходства. Однако в интересы правителей входит поддержка или воссоздание этого ощущения общих ценностей и практик. В то время как в современную эпоху такое предполагаемое культурное единство достигается наиболее эффективным образом через оперативную идеологию национализма (см. главу 6), в досовременном мире ключевым социальным инструментом достижения внутригрупповой сплоченности была религия. В Шумере, Древнем Египте, Китае эпохи Шан, Мезоамерике и других ранних цивилизациях постепенное развитие организационной мощи государства шло параллельно с распространением сложных систем верований, выстраиваемых вокруг фигуры императора, который изображался и воспринимался либо как бог, либо как его единственный законный представитель на земле. Хотя исторические данные о том, как простые крестьяне понимали эти религиозные доктрины, практически отсутствуют, из скудных археологических находок следует, что большинство разделяло веру в божественное происхождение своих правителей (Insoll, 1996; Andren и Crozier, 1998; A.D. Smith, 1986, 2003). Политическая власть правителей укреплялась не только военными победами, но и всеобщей убежденностью в служении реальной божественной власти.

Как было указано в главе 1, большая часть классической социологической теории для объяснения возникновения ранних государств придерживалась тезиса о завоевании. Гумплович, Ратценхофер, Оппенгеймер и другие считали, что образование государства напрямую связано с насильственным подчинением и территориальной экспансией одной группы над другой. С этой точки зрения институт государства обязан своим существованием войне. Типичный пример – Аккадская Месопотамия. Начиная с первого известного в истории императора Саргона Аккадского, который, как гласит надпись в храме в Ниппуре, выиграл тридцать четыре военные кампании, уничтожил всех своих врагов и «как вождь богов» не допускал соперничества (McNeill, 1982: 2), аккадская династия использовала войну как главное средство расширения государства и в результате создала огромную империю, просуществовавшую почти два столетия. Большинство сохранившихся исторических документов из Месопотамии и других ранних цивилизаций – это записи о различных военных действиях и войнах, что может легко создать впечатление, будто досовременный мир представлял собой не более чем гигантское поле боя. Однако это было бы чрезмерным упрощением. Хотя власть насилия являлась важной составляющей повседневной жизни как на макроструктурном, так и на микроинтерактивном уровне, нет оснований полагать, что люди в древности были более жестокими и склонными к войне, чем в другие исторические эпохи. Например, несмотря на тотальную религиозную и политическую власть фараонов, которая регулярно изображалась с помощью милитаристских образов успешных военачальников, Древний Египет на протяжении большей части своей ранней истории (Древнее и Среднее царства) был стабильной, упорядоченной и в некоторых отношениях мирной империей. Как отмечают Манн (Mann, 1986: 109) и Киган (Keegan, 1994: 130), на протяжении почти семисот лет обнаруживаются лишь отдельные случаи коллективного насилия: лишь «несколько следов внутреннего милитаризма, подавления народных восстаний, рабства или узаконенного принуждения», а также «безразличие к внешней угрозе». Что сделало Месопотамскую империю более жестокой, чем Египет Древнего царства, так это иной геополитический контекст, оказавший непосредственное влияние на распространение войн между городами-государствами. Географическое положение Египта (река Нил и окружающая пустыня) препятствовало возникновению альтернативных сетей власти (например, племен, городов, независимых владык и т.д.), которые легко возникали среди земледельцев и скотоводов в орошаемых дождями пограничных районах Месопотамии (Mann, 1986: 78–102, 108–13; Keegan, 1994: 130–3).

Современные исторические социологи более осторожны, чем их предшественники, в установлении связи между войной и созданием государства. Вместо выведения универсального закона они склонны квалифицировать эту связь, указывая на случаи, когда война не играла ключевой роли. Хотя война редко была единственным социальным механизмом формирования государства, она тем не менее часто являлась центральным катализатором этого процесса. Классическая социология парадигмы групповой борьбы ошибалась, полагая, что завоевание служит началом этого процесса, поскольку для того, чтобы завоевание произошло, уже должен был быть достигнут значительный уровень социальной организации и централизации. Тезис о роли завоеваний становится убедительнее при применении его к более