Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

за рамки норм человеческой морали, то есть как монстра; а поскольку монстрам нет места в мире людей – они безоговорочно заслуживают уничтожения. Как сказал президент Трумэн, оправдывая свое решение сбросить атомные бомбы на Японию, «Когда вам приходится иметь дело со зверем, вы должны обращаться с ним как со зверем. Это очень прискорбно, но тем не менее верно» (Alperovitz, 1995: 563). Как результат, войны «уменьшились в количестве и частоте», но «пропорционально увеличились в своей жестокости» (Schmitt, 1996: 35).

Хотя некоторые классические милитаристы, такие как Трейчке, Шмитт и Зиммель, часто подходят к идеологической власти скорее с прескриптивной, чем с объяснительной позиции – прославляя всемогущую государственную власть, милитаристскую этику, жесткий национализм и открытый или скрытый расизм, – они, помимо этого, демонстрируют, что нельзя легко отделить насилие от идеологии. Для понимания сути распространения насилия в современности необходимо изучить его идеологическую подоплеку. Другими словами, любая успешная попытка опираться на классическую «воинствующую» традицию требует принятия во внимание как организационно-принудительной, так и идеологической природы власти. Чтобы добиться успеха, власть нуждается в легитимизации, а принудительная власть – тем более.

Представленные в работах современных исторических социологов описания идеологии страдают из-за двух ярко выраженных недостатков. Во-первых, существует определенная концептуальная путаница, при которой идеология трактуется либо слишком широко, когда этот термин используется как синоним понятия «культура» (Mann, 1986, 1993, 2006), либо слишком узко и исторически неточно, когда сводится к традиционным религиозным доктринам (Collins, 1975; Mann, 1986; Poggi, 2001).

Как я уже утверждал в более ранней своей работе (Malešević, 2002: 58–61), несмотря на то, что в современном мире религиозные доктрины часто приобретают идеологические атрибуты и могут выступать в качестве полноценных идеологий, досовременным религиям не хватало институциональных и организационных ресурсов, чтобы функционировать подобно тому, как это делают современные идеологии. Они не только существовали в условиях отсутствия массовой грамотности населения, стандартизированных языков, государственных систем образования и «печатного капитализма» (Anderson, 1983), но и были лишены высокоразвитых систем распространения информации и бюрократических организационных структур, то есть всего того, что необходимо для формирования и поддержания идеологической власти. Апеллируя к разуму и предлагая рациональные объяснения социальной реальности, нормативные идеологии нуждаются в полностью сформировавшейся грамотной общественности. Идеологии зародились в светской среде эпохи пост-Просвещения, когда на смену прежней неоспоримой религиозной (христианской) монополии неожиданно пришел идеологический плюрализм. В этом новом историческом контексте религиозные доктрины оказались в состоянии конкуренции со светским Weltenschauungen[38]. В отличие от досовременных религиозных доктрин современные идеологии часто опираются на авторитет науки, гуманистическую и иную светскую этику, а также коллективные интересы, основанные на принципах, резко противоположных теологическому мировоззрению. Таким образом, идеология прочно стоит на земной, а не на небесной основе. Как утверждает Гоулднер (Gouldner, 1976), массовая привлекательность идеологий в наш век достигается только с появлением современного человека, который «более заинтересован в получении новостей из этого мира, чем в посланиях из другого». В противовес обещаниям загробной жизни идеологии формулируют конкурирующие планы преобразования существующей социальной реальности. Либерализм, социализм, анархизм, научный расизм и многие другие идеологии предлагают светские планы и политические грандиозные перспективы социальных изменений, способные мобилизовать миллионы людей. Со времен Макиавелли мы знаем, что не ограниченная религиозной этикой секуляризованная политика способна как обретать массовую популярность, так и быть чрезвычайно безжалостной в реализации своих идеологических целей. В этом контексте идеология обладает гораздо более мощной силой, генерирующей социальные действия, чем та, которой когда-либо обладали традиционные религии.

Это подводит нас ко второй проблеме современных исторических социологов – их восприятию идеологии как слабой объяснительной силы. Как прямо говорит Манн (Mann, 2006: 346–7), «идеи не могут ничего сделать, если они не организованы». Но эту точку зрения можно с легкостью перевернуть с ног на голову, поскольку все организации строятся и управляются на основе определенных идей, а без идей организации ничего не могут сделать. Это не значит, что все совершаемые человеком действия в конечном итоге определяются идеями и ценностями, а не материальными или политическими интересами – общее заблуждение всех идеалистических эпистемологий, – но очевидный успех принудительной власти в современную эпоху не может быть адекватно объяснен без понимания оправдательной силы современных идеологий. Иными словами, идеологическая власть – не единственный и не обязательно первичный генератор социального действия, но ее социальная значимость заключается в ее легитимизирующей способности. Когда поставленные цели воспринимаются как непреложно истинные, подкрепленные непререкаемым научным авторитетом и этическими принципами гуманизма, тогда все средства их достижения становятся допустимыми. В этом контексте вопрос о применении насилия часто рассматривается в терминах банальной эффективности. Решение сбросить на крупное городское поселение начиненную ураном-235 ядерную бомбу весом 20 000 тонн, что неизбежно приведет к гибели сотен тысяч человек, становится вопросом точности и эффективности. Первые слова капитана Уильяма Стерлинга Парсонса, сказанные после сброса бомбы на Хиросиму, очень хорошо это иллюстрируют: «Результат однозначно успешный во всех отношениях. Видимые эффекты превосходят все тестовые испытания. Условия на борту после доставки нормальные» (Truman papers, 1945: 7). Аналогичным образом реализация проекта создания расово чистого общества подразумевает использование газовых камер как наиболее рационального средства для быстрой, функциональной и эффективной утилизации «человеческих отходов». Точно так же установление идеального бесклассового общественного строя может потребовать быстрого и тотального уничтожения «кулаков» и прочих «пиявок и кровопийц», сосущих кровь «пролетариата», и т.д.

Современные идеологические доктрины с их всеохватывающей, универсалистской риторикой коллективной солидарности представляют собой самый мощный, но и самый бескомпромиссный социальный механизм групповой мобилизации, способный оправдать самые крайние формы насилия (Malešević, 2006). Как носители непреложных светских истин, свободные от уз ханжеской добродетели и оснащенные институциональными структурами и оружием воздействия на массы, идеологии современного государства предстают одновременно и как мощные мобилизаторы коллективных действий, и как легитиматоры этих действий. Однако, поскольку насилие противоречит принципам обычной человеческой социализации, оно требует убедительных средств социального оправдания. Несмотря на то, что современные саморефлексирующие мужчины и женщины в большей степени приучены ценить человеческую жизнь, чем их исторические предки, они вместе с тем обладают и более мощными аргументами для оправдания массовых убийств – идеологическими доктринами. Иными словами, насилие питается идеологическими доктринами, способными примирить интеграцию с изоляцией, справедливость с дискриминацией, равноправие с фанатизмом, универсальные гуманистические этические принципы с массовым истреблением других людей. Выражаясь языком справедливости, равенства и братства и обладая монополией на «истину», современные идеологические нарративы легко справляются с тем, чтобы узаконить и сгладить то, что изначально может показаться невозможным: послать на гильотину тысячи французских революционеров во имя свободы человека; отправить миллионы советских рабочих в ГУЛАГ, пропагандируя при этом пролетарское равенство; сбросить ядерные бомбы на сотни тысяч японских