Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

граждан во имя либеральной демократии или убить тысячи собратьев-мусульман, проповедуя всеобщее братство уммы, как в современном Афганистане, Пакистане или Ираке. Несмотря на то, что жизнь отдельного человека признается священной, никакая цена не воспринимается как слишком высокая, когда на кону стоят идеологические цели: убийство сотен тысяч людей становится «достойным сожаления», но приемлемым, когда речь идет о «защите демократии», «достижении коммунизма или борьбе с ним», «создании собственной суверенной и независимой нации», «создании этнически или расово чистого общества» или панисламского халифата, основанного на шариате. В идеологических доктринах коллективное насилие становится мощным социальным и институциональным инструментом как для социальной мобилизации, так и для этического оправдания политических и принудительных действий. Резкий рост структурного насилия в современную эпоху тесно связан с достигнутым уровнем организационной и идеологической изощренности. Когда принудительная сила получает подкрепление в виде убедительной идеологии, ей нет предела.

Заключение

Несмотря на то, что в современную эпоху насилие воспринимается как отвратительное явление, оно было и остается неотъемлемым компонентом социальной и политической жизни. Хотя современным государствам удалось успешно его монополизировать, сделав практически невидимым, они не искоренили насильственные действия. Напротив, огромная власть, которую национальные государства приобрели в современности, став главными политическими акторами как в своих внутренних обществах, так и на международной геополитической арене, по сути проистекает из этой практически неоспоримой монополии на насилие. Как метко выразился Коллинз, государство – это «прежде всего армия и полиция». Говоря более прямо, насилие и социальная власть неразрывно связаны друг с другом, поскольку не существует власти, которая в последней инстанции не опиралась бы на манипулирование насилием и контроль над ним.

Однако отношения между насилием и социальной властью не являются односторонними, когда насилие существует только как средство политической власти. Напротив, вырвавшись из-под контроля, коллективное насилие берет бразды правления в свои руки и, действуя по собственному сценарию, создает новые социальные реальности. Это наиболее очевидно на примере современных войн, в ходе которых применение систематического насилия, с одной стороны, радикально трансформирует социальные институты и человеческие отношения, порождая новые социальные и политические порядки, а с другой – резко расширяет масштабы кровопролития и человеческих жертв. Возникновению либерального, демократического, конституционного, ориентированного на общественное благосостояние порядка предшествовали две разрушительные мировые войны и несколько жестоких революций. Несмотря на свое отвращение к насилию, социология не может позволить себе игнорировать другое, порочное, лицо современного Януса. Хотя классическая «воинствующая» мысль и организационный материализм оживили интерес ученых к изучению взаимосвязей между войной, насилием и человеческой социальностью, все еще существует потребность в более глубоком анализе идеологических и организационных процессов, посредством которых насилие становится легитимным и институционализированным. Однако прежде чем приступить к рассмотрению текущих процессов бюрократизации и идеологизации насилия, необходимо проследить социальные истоки войны и насилия.

Часть II

Война во времени и пространстве

3. Войны и насилие до начала современности

Введение

Популярные представления о войнах и насилии, как правило, подчеркивают их распространенность и неизбежность. Начиная с учебников истории для начальной школы и заканчивая голливудскими блокбастерами, война изображается как неотъемлемое и первобытное явление, возникшее еще до появления рода человеческого. Например, один из комментаторов описывает войну как явление «такое же древнее, как и сам человек, или даже старше его» (Low, 1993: 13). Тем не менее ни насилие, ни война не являются естественными для человека. Как показывают несколько десятилетий исследований, посвященных массовым убийствам и другим насильственным действиям, наш биологический вид не приспособлен к применению насилия и не приемлет его психологически (Holmes, 1985; Grossman, 1996; Bourke, 2000; Collins, 2008). Мало того, что люди в целом склонны избегать насильственных конфликтов (большинство ссор на микроуровне – это не более чем пустая болтовня), так еще и гоббсовский образ войны всех против всех является эмпирически неосуществимым (Collins, 2008). Несмотря на распространенное представление о том, что насилие обычно хаотично, заразительно и в целом спонтанно, многие насильственные действия предполагают высокую степень организации. Более того, вместо того чтобы быть первобытной и неотъемлемой чертой человеческого существования, институт войны появился на исторической сцене довольно поздно. Это вполне объяснимо, поскольку ведение войны требует организационной и идеологической изощренности, которая появляется только с развитием цивилизации.

В данной главе рассматриваются социальные истоки войны и насилия. В ней прослеживается историческая трансформация от неорганизованных форм насилия, существовавших на заре человеческой истории, к ранним формам войны в античности, более сложным формам организованного насилия в Средневековье и переход к рационализированным способам ведения войны, которые послужили толчком к наступлению раннего модерна. Основное внимание здесь уделяется той незаменимой роли социальной организации и протоидеологии в стимулировании роста организованного насилия, которое в конечном итоге породило предпосылки для становления таких социальных порядков, в которых мы живем сейчас. В частности, рассматриваются два происходящих в современном мире постоянных и взаимодополняющих процесса, развитие которых можно проследить, начиная с античности: кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация.

Коллективное насилие до появления войн

Несмотря на почти повсеместное распространение, война с исторической точки зрения является относительно недавно возникшим явлением. Если отбросить неодарвинистские взгляды, отождествляющие войну с агрессией и враждой, большинство социологов и археологов согласны с тем, что до конца палеолита и начала мезолита не существовало структурных условий для ведения войны. Хотя существуют явные разногласия по поводу точного определения времени появления войн в жизни человека, большинство согласно с мнением, что это явление возникло лишь в последние 10 000 лет развития человечества (Ferrill, 1985: 18–26; Keegan, 1994: 118–26; Kagan, 1995: 4; Herwig и др., 2003: 1–8; Otterbein, 2004: 11)[39]. Чтобы поместить эту дату в более широкий исторический контекст, можно сказать, что на протяжении 99 % времени своего существования Homo sapiens не имел опыта ведения войны. До эпохи мезолита люди в основном жили очень маленькими, изолированными, не ведущими оседлого образа жизни группами охотников-собирателей, племенами и другими родственными группами, численность которых редко превышала 500 человек (Mann, 1986: 43)[40]. Как показывает Картмилл (Cartmill, 1993), в то время как австралопитек не мог создавать орудия труда или оружие и большую часть своей жизни провел в страхе перед более крупными хищниками, для которых он был желанной добычей, его потомок Homo erectus являлся собирателем, а не охотником, и потому ему не требовалось никакого оружия. Примерно с 35 000 года до н.э. стали широко применяться рудиментарные виды оружия, такие как дубины и копья, но их использование по-прежнему ограничивалось почти исключительно охотой и убийством