Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

своих военных кампаниях Александр Македонский «потерял от меча всего семьсот человек». Несмотря на то, что потери его врагов были гораздо более значительными, «почти все они происходили после битвы… когда вражеские солдаты поворачивались спиной и обращались в бегство» (Grossman, 1996: 13; см. также Picq, 2006).

Популярные современные образы древних войн часто основаны на глубоко недостоверных рассказах о войне, созданных победившей стороной. Например, знаменитая битва при Мегиддо (XV век до н.э.) между египетской армией фараона Тутмоса III и ханаанской коалицией войск под предводительством царя Кадеша изображалась современниками как событие с участием миллионов людей и сотни тысяч колесниц. Фактически, как свидетельствуют исторические записи, битва была «ничем иным, как разгромом, в котором погибло 83 человека и было взято 340 пленных» (Eckhardt, 1992: 30).

Даже Спарта на самом деле не отличалась особой жестокостью. Да, это был необычайно милитаристский общественный строй, прославившийся своим аскетическим и жестким образом жизни, берущим начало в строгом воспитании (agoge) и военном обучении совсем маленьких здоровых детей мужского пола. Однако такой милитаристский подход к воспитанию был присущ только «этническим» спартанцам (спартиатам) – довольно малочисленной элитной касте воинов, которая на пике своего могущества насчитывала всего 8000 человек и никогда не превышала 10 000. Поскольку спартанское гражданство было строго связано с военным воспитанием, число граждан (только спартиатов мужского пола) постоянно уменьшалось (из-за смертей на войне), так что к временам Аристотеля (384–322 годы до н.э.) их оставалось менее тысячи (Forrest, 1963; Cartledge, 1979). Остальную часть спартанского общества (более 90 % населения) составляли свободные неграждане – периэки/периеки и скириты (торговцы и жители окраин Спарты), неодамоды (освобожденные илоты), трофимы (иностранцы, получившие спартанское образование) и, безусловно, самые многочисленные – гелоты (илоты), то есть крепостное население, представители которого обычно превосходили спартанцев десять к одному на самых важных полях сражений (Kagan, 1995: 19)[43]. Другими словами, спартанский милитаризм был напрямую связан с системой гелотов. Спартиаты выступали в роли постоянно вооруженной и бдительной касты хозяев, поскольку зависели от труда и военного потенциала гелотов и других людей, но при этом имели подавляющее превосходство над ними.

Ирония заключается в том, что большая часть европейской военной традиции опирается на предполагаемый древнегреческий героизм, отраженный в так называемом западном способе ведения войны, в то время как военные успехи Древней Греции имели очень мало общего с личными проявлениями храбрости, если таковые вообще имели место[44]. Вместо того чтобы стимулировать героизм, фаланги гоплитов были изобретены и использовались с целью предотвращения побега солдат с поля боя. Когда мать спартанского солдата говорит сыну, что он может вернуться с поля боя только со щитом или на щите, она не столько призывает его к проявлению личной храбрости, сколько апеллирует к чувству коллективной ответственности, солидарности и (протодюркгеймовской) групповой морали солдата. Выпуклый щит (гоплон) являлся важнейшим элементом в построении фаланги, поскольку «фаланга в своем движении имела тенденцию смещаться вправо», и каждый солдат был защищен щитом своего соседа (Keegan, 1994: 248). Таким образом, потеря или намеренное опускание щита делало всю фалангу уязвимой для нападения. Социальная значимость щита была также усилена в греческой протоидеологии. Как отмечает Феррилл (Ferrill, 1985: 103), «Греческая поэзия архаической эпохи наполнена этикой новой тактики – держи свое место в строю, врастай в землю, умри сражаясь. Ничто не было более позорным, чем бросить щит и бежать [с поля боя]».

Решающее значение социальной организации и протоидеологии для структурной экспансии насилия, пожалуй, наиболее отчетливо заметно на примере первой в мире полноценной территориальной империи – Древнего Рима. Беспрецедентное величие, долговременное существование, политическое и культурное влияние Римской империи были глубоко укоренены в ее военной мощи. На протяжении большей части своего существования Древний Рим был скорее армией, чем государством. Как справедливо утверждает Манн (Mann, 1986: 295), легион был эпицентром римской власти. Хотя легион был, по сути, военным учреждением, он представлял собой нечто большее. Его «способность мобилизовать экономические, политические и, на какое-то время, идеологические ресурсы являлась главной причиной его беспрецедентного успеха». Армия представляла собой не только мощную машину для завоевания территорий в Средиземноморье и за его пределами, но и инструмент экономической, политической и про-идеологической экспансии. Тот факт, что легионы были дисциплинированны и высокоорганизованны для ведения боевых действий, но при этом могли по мере захвата отдаленных территорий строить дороги, каналы, мосты, акведуки, плотины и стены, означал, что, как никакая другая империя, Рим был способен удерживать захваченные земли, обеспечивать экономический рост и использовать извлекаемые выгоды для дальнейшего расширения.

Несмотря на то, что происхождение легиона можно проследить вплоть до греческой фаланги, структурная и организационная продуманность полностью отличают его от гоплитской модели. С одной стороны, как уже было сказано, легион являлся строго регламентированным, профессиональным и организованным военным учреждением, но с другой – он отличался гибкостью в оперативном плане. Разделение центурий на когорты с единой командной структурой привело к повышению управляемости и способности адаптироваться к меняющимся условиям на поле боя, поскольку когорты можно было выделять для автономного использования или, наоборот, создавать из них крупные воинские соединения для ведения более длительных и масштабных сражений. Кроме того, командиры центурий – центурионы – являлись по сути профессиональными офицерами с многолетним боевым опытом, что также было историческим новшеством и делало римскую армию хорошо организованной, дисциплинированной и структурированной. В этом смысле, как подчеркивает Киган (Keegan, 1994: 267), «ни одна армия до Римской республики… не достигала такого высокого уровня юридически и бюрократически регламентированного рекрутинга, организации, командования и снабжения». В отличие от греческих гоплитов, легионеры стали профессиональными военными (ежедневное жалование для них было введено в III веке до н.э.), что позволяло оторвать их от земли и превратить в столь же профессиональную регулярную армию, способную сражаться вдали от дома (Santosuosso, 2001: 15). Грубо говоря, мощь римского государства заключалась в его вооруженных силах, а мощь вооруженных сил – в исторически беспрецедентной социальной организации.

Если учесть, что весь бюрократический аппарат этого огромного государства, насчитывавшего на пике своего развития 70 миллионов жителей и простиравшегося на 3 миллиона квадратных километров, состоял не более чем из 300–400 гражданских служащих (Mann, 1986: 266, 274), становится легче понять, насколько важны для существования государства его вооруженные силы и их организационная структура. Римское государство, возможно, в некоторых отношениях является наиболее наглядным историческим примером, подтверждающим некоторые из ключевых постулатов парадигмы групповой борьбы. Оно представляло собой типичное Erobererstaat («государство-завоеватель») в терминах Ратценхофера (Ratzenhofer, 1904), которое опиралось на насилие, чтобы подчинить себе более слабых соседей, превратив часть из них в рабов, а